— Я имею в виду вашу прогулку с Брайаном, — пояснил я, и их глаза вновь обратились ко мне, — с дядей Брайаном.
— Мы поняли, что ты имеешь в виду, — сказала Эстор.
— Вы сказали своей матери, что пошли в китайский ресторан, — продолжал я. — Вы соврали.
Коди покачал головой, а Эстор ответила:
— Это он придумал. Мы говорили, что надо сказать про пиццу.
— В этом случае вы бы тоже соврали.
— Но, Декстер, ты же говорил нам, — принялась она оправдываться, — маме не надо знать… нуты понимаешь… обо всем этом. И мы должны врать ей.
— Нет, — не согласился я, — вы должны прекратить это делать.
Я наблюдал, как на их лицах возникает выражение крайнего удивления. Коди потрясенно покачал головой. Эстор возмутилась:
— Но это не… То есть ты не можешь вот так… Что ты имеешь в виду? — Впервые в жизни она говорила точь-в-точь как ее мать.
Я сел на диван между ними.
— Что вы делали в тот вечер? — спросил я, — Когда дядя Брайан сказал, что повел вас в китайский ресторан?
Они переглянулись, и между ними состоялся долгий разговор, в течение которого никто не произнес ни слова. Потом Коди вновь посмотрел на меня.
— Бродячая собака, — признался он.
Я кивнул и почувствовал, как во мне поднимается ярость. Брайан взял их на прогулку и нашел бродячую собаку, чтобы они могли учиться и пробовать свои силы на ней. Я ожидал услышать нечто подобное, но когда это прозвучало и мои ожидания подтвердились, я был возмущен аморальностью случившегося. И страшно разозлился и на брата, и на детей. Но, как ни странно, даже сейчас, когда я вталкивал себя в высокую башню оскорбленной праведности, тихий и неприятный голос нашептывал мне, что это я, а не Брайан, должен был дать им первый урок. Это моя рука должна направлять неуверенные удары их ножей, мой мудрый и спокойный голос должен объяснять, как ловить, резать и убирать за собой игрушки.
Я тряхнул головой, чтобы вернуться к реальности и позволить голосу здравого смысла быть услышанным. Все это полнейший абсурд, я здесь для того, чтобы вывести их из тьмы, а не учить наслаждаться ею.
— То, что вы сделали, — неправильно, — сказал я. Они недоуменно посмотрели на меня.
— В каком смысле? — спросила Эстор.
— В том, — ответил я, — что вы должны это прекратить.
— О, Декстер, — взмолилась Рита, которая ворвалась в комнату, вытирая руки кухонным полотенцем, — не позволяй им продолжать игру. Завтра в школу. Господи, посмотрите на время, а вы еще не… Ну давайте, оба, готовьтесь ко сну.
Она в мгновение ока заставила их встать и выйти из комнаты. Коди обернулся, прежде чем мать вытолкала его в холл, и я увидел на его лице смесь недоумения, раздражения и обиды.
Прислушиваясь к звукам возни из ванной комнаты, я обнаружил, как скриплю зубами от злости и разочарования. Все шло не так. Я пытался объединить мою маленькую семью, но обнаружил, что мой брат опередил меня в этом. Когда я попытался поговорить с ним, он сбежал, прежде чем я успел сформулировать свои претензии. И стоило мне приступить к исполнению своего тяжкого долга и начать уводить детей в сторону от зла, как меня прервали в самый важный момент. Теперь дети злились на меня, жена не обращала никакого внимания, а сестра завидовала. И при этом я не имел ни малейшего понятия о планах моего брата.
Я, как только мог, пытался стать новым, добропорядочным и благопристойным главой семьи, которым мне и следовало быть, но все мои старания оканчивались тем, что меня сбивали с пути и смеялись надо мной. Я чувствовал себя совершенно раздавленным. Раздражение нарастало, превращаясь в гнев, а гнев трансформировался во что-то иное. Озером ледяной кислоты бурлило во мне презрение к Брайану, Рите, Деборе, Коди, Эстор и всем прочим слюнявым идиотам этого бессмысленного мира.
И в первую очередь к самому себе — Декстеру-Дурачку, который так хотел радоваться солнышку, нюхать цветочки и смотреть, как радуги пляшут в небесах прелестного розового оттенка, но при этом умудрился забыть, что солнце очень часто прячется за тучами, у цветов есть шипы, а радугу невозможно поймать. Во сне можно увидеть что угодно, в том числе самые невозможные вещи, но все они имеют обыкновение исчезать, когда ты просыпаешься. Способ, благодаря которому я в этом убедился, был не из приятных, и с каждым новым повторением пройденного я чувствовал, как жизнь все глубже втаптывает меня в землю. Все, чего мне сейчас хотелось, — это схватить кого-нибудь за горло и сжать руки.
Монотонное жужжание Риты и детей, которые читали молитвы наверху, донеслось до меня. Я все еще не знал слов молитвы, и это было очередным напоминанием того факта, что на самом деле я никакой не Декс-папочка, и, вероятно, никогда им не буду. Я надеялся стать первым на свете тигром, избавившимся от черных полос, но оказался всего лишь бродячим котом, вынужденным питаться на помойке.