— Как ты тут без меня, мой маленький беззубый волчонок? Скучаешь, м?
Джейн дергается и мигом принимает оборонительную позицию: прижимается спиной к стене и подтягивает к себе коленки. Она старается не смотреть на Векну и даже о нем не думать. Пошел он к черту.
Генри, привыкший к такому отношению, садится рядом и кладет руку Элевен на плечо.
Девушка упирается глазами в пол и вся сжимается. Тон у мужчины был странный, и у нее было предчувствие, что сегодня он, может, задумал что-то не хорошее. Еще хуже, чем обычно.
Первый терпеливо молчал, позволяя Элевен жаться от звуков его хриплого глубокого дыхания. Он ждал ответа — хоть одного слова с ее стороны, но не дождался. Впрочем, ничего нового.
— Не хочешь немного прогуляться?
Элевен недоверчиво заглядывает в лицо Генри — он мигом цепляет на себя улыбку и делает самый любящий взгляд, который только может.
На самом деле, Эл так давно не выходила из этого затхлого фиктивного помещения, что его предложение звучало в целом достаточно заманчиво.
С другой стороны, у нее еще оставалась гордость — всего щепотка, но тем не менее, и ей ужасно не хотелось позориться: соглашаться, как будто она его принимает.
Иногда ее словесное «да, хочу» не требовалась — Генри был уверен, что понимает все по ее выражению лица. Он высокомерно считал, что знает «в» и «о» Элевен все, что только может. Читает её. Потому он хватает ее за локоть, восприняв невербальные жесты за согласие, и тянет за собой.
Мужчина вытягивает ее на улицу. Вернее, то что ей должно быть: это место мало того, что бессмысленное, так еще и абсолютно нелогичное. У Генри мозг работает совсем иначе, нежели у других людей, и это отражается на его личном, собственническом мире. Сейчас, когда сознание Элевен не заволочено густой сигаретной дымкой, она может даже рассмотреть обстановку с каким-никаким понимаем. У нее рябит в глазах — здесь то ли ночь, то ли день, потому что бардовый свет с черного, затянутое псевдо-тучами неба, постоянно освещает вообще все пространство, проблема лишь в том, что он словно двойной: и излишней тусклый, и излишне яркий. Это всего лишь одна из множеств странностей, которые Джейн замечает. У девушки словно случился инсульт, и картинка в глазах расслаивается, накладывается друг на друга, рябит.
Генри заботливо держит ее за руку и настойчиво тянет за собой — ее ноги еле плетутся за его широким шагом. Иногда он останавливается, встает ей за спину и кладет обе руки на ее плечи, что-то рассказывая и объясняя. Очередной бред. Она слушает вполуха — просто наслаждается… или пытается, относительной свободой. Сидеть вечно, как птица в клетке, в четырех стенах надоедает. Тут, конечно, отвратительно: несет гнильем и человечьей требухой, везде какая-то непонятная дымка и пепел, будто рядом горит миллион сотен тысяч гектаров леса. И повсюду то ли щупальца, то ли обрубки, пульсирующие, рваные и мокрые, как лианы или плющ расстилающиеся и на земле, и на стенах зданий. И все такое скворчащие, жирное — точь в точь сало на сковороде.
— Это теперь наш общий мир, — Первый говорит, усевшись вместе с ней на пепельную землю аккурат возле библиотеки Хоукинса. Почему именно это место, интересно.
Эл, бесцельно зарывавшаяся пальцами в землю, поднимает на него свой взгляд. Она выглядит несчастной, такой же, как и обычно. Ей охота сказать: «мне и даром это не нужно», но это бесполезно. Поэтому она просто игнорирует, снова уткнувшись глазами в пол.
— Ты счастлива, Элевен? — он спрашивает таким голосом, будто действительно не понимает, что не так с этим вопросом.
Эл теряется от такой наглости. Она чувствует, как ее кровь начинает закипать.
— Как я могу быть счастлива, если ты уничтожил всё, что мне было важно?
Генри цокает языком в раздражении.
— Я уничтожил только бессмысленность и злобу: все уродства, дефекты и грехи человеческого мира.
— Из-за тебя все мои друзья и родные мертвы… Они уж точно не были “дефектами” или “грехами”. Я любила их, Генри. — Эл чувствует, как к ее глазам подступают слезы.
— Нет. Никто из них не был тебе нужен. Я знаю это, Элевен. Ты самодостаточна и идеальна — они лишь балласт, который мешал мне… тебе… нам обоим, выстроить из этого мира идеал. Балласт, настраивавший тебя против меня. — он нащупывает ее грязную ладонь и тянет на себя.
— Они только мешали. Нам и нашей… любви. — мужчина говорит уверенно, но Эл ощущает легкую дрожь в его ненормальном голосе.
Да, кажется, это его точка невозврата. Он слетел с катушек. С концом.
Элевен утыкается носом в свои колени и закрывает глаза. Это сумасшествие. У нее больше нет сил на объяснения и споры с Генри. В любом случае, здесь у нее нет власти, чтобы там Первый и не говорил.
Время идет, часики тикают. Хотя, стой, нет, тут нет ни того, ни другого. Статичный мир, зависший вне времени, вместе со всеми его немногочисленными обитателями.
Элевен не знает, как ей ориентироваться здесь. Ее физическое состояние вполне удовлетворительно, но вот ментальное оставляет желать лучшего, поэтому мысли в ее ноющей голове надолго не задерживаются.
Генри с ней почти постоянно — или она так думает, потому что когда она не спит, он всегда рядом. Спит она, справедливости ради, много, и даже Генри это удивляло. Здесь спать было необязательно — мир, как будто для мертвых, где все функции твоего организма останавливаются.
Векна, который теперь ее любящий Белый Бог, очень навязчив и непременно норовит утащить ее в поток чего-нибудь динамичного. Самое безобидное, когда он втягивает ее в диалог. Эл вяло поддерживает общение, и то не всегда, а Генри все говорит и говорит, разбрызгивается пафосными и сладкими вещами напыщенно, добиваясь черт пойми чего. Он окончательно сходит с ума и забирает ее с собой - учит ее танцевать; наивный, у нее нет сил даже на то, чтобы встать с кровати, но она, конечно, вяло следит за его движениями: у них в итоге не получается выучить даже фокстрот, Джейн постоянно путает шаги и наступает Генри на ноги. С другой стороны, ее вины тут мало: танцевать без музыки довольно проблематично; проводит ей романтические экскурсии по пепельному кровавому миру, в котором из интересного только отгоревшие тухлые пульсирующие как живые здания, “знакомит” с прирученными им зубастыми Демогоргонами. Ее воротит от вида этих существ, но иногда она думает, что лучше б вместо Генри был бы Демогоргон: он хотя бы не говорит так много. И не лезет к ней с кислыми поцелуями, не трогает ее под одеждой, не ласкает ее тело с глупыми словами любви. Читает ей книги - где он их берет загадка.
«Творчество одно из самых грандиозных достижений человечества. Особенно литература. Ты согласна со мной, Элевен?»
Элевен не знает. Может да, а может нет. В любом случае, когда он звучно читает ей явно выбранную не просто так «Джейн Эйр», она ощущает себя почти также, как если бы он языком трогал ее клитор. Книги - это хорошо, они помогают отвлечься. Это ее любимое занятие тут: слушать его чтение, засыпать под его тихий мурлыкающий голос.
В этом аду всегда тихо и умиротворенно. Никогда не больно, физически точно. Но ад есть ад - и Джейн трудно тут находится. В ее голове постоянные суицидальные мысли, но она не может организовать ни одну из них: ей не хватает сил и банально возможности, а Генри, прилипший к ней что на костный клей, уж точно не будет ее убивать. Даже если она ударит его, даже если скажет, что ненавидит, даже если расцарапает все его лицо в кровь короткими ногтями, как дикая росомаха. Она бы не стала так уверенно утверждать, если бы не пыталась. Пыталась, конечно: и дралась, и оскорбляла, и выла, и плакала. Первый только рассеянно кивал головой, редко злился по-серьезному. Их отношения дошли до уровня, когда ее выходки он всерьез не воспринимает и относится снисходительно. У Эл нет шансов — ей, вероятно, придется провести с сумасшедшим Генри целую вечность, или хотя бы до тех пор, пока ему не надоест. В душе она надеется, чтобы это произошло как можно скорее.