Джейн с задержкой поднимает на Генри туманные глаза и глядит вопросительно, и мужчина пытается объяснить ей свою просьбу улыбкой.
— Вот это. Одежду, — он вытаскивает из ее влагалища свои уже влажные и уже горячие пальцы и жмет их к груди девушки. Пачкает-не пачкает, не важно: у нее итак вся одежды грязна и пропитана потом и еще черт пойми чем.
Девушка хмурится — до нее, как обычно, доходит не сразу. Он никогда не просил ее делать что-то подобное.
— Пожалуйста, милая.
Элевен все равно на его «пожалуйста» или на его «милая». Грош цена его словам. Но она все равно слушается — не понятно почему. Как домашний звереныщ — реагирует на его нежный тембр и выполняет команды.
Разве что, пальцы дрожат, и она никак не может ухватиться за низ собственной кофты. А когда она все-таки наконец это делает, ей не хватает сил, чтобы потянуть ее до конца через верх. Ее всю колотит от разврата, и она слабо соображает, что происходит.
Генри лишь лукаво улыбается на эти нелепости, а когда понимает, что сама она справиться не сможет, поддается к девушке ближе, вперед, и, прочувствовав ее дрожь, помогает ей закончить с кофтой.
Элевен остается в одном лифе — и Генри жадно ее осматривает. Ему не тринадцать, чтобы краснеть от вида голой кожи, да и обнаженной он Элевен видел не раз — тогда, когда обмывал ее от пота, жира и крови. Но в этот раз всё иначе — ситуация другая.
Кладет обе руки на ее живот, дает ей возможность привыкнуть, и протягивает свои следы от пупка до мягкой груди. Нажимает слабо, вытягивает из Эл глубокий выдох.
— И это тоже.
Эл не понимает, смотрит на него вопросительно. У нее мозги гудят и дымятся, как несмазанный и пыльный кулер процессора.
— Сними, — Генри лишь посмеивается на эту нелепость и гладит ее по лифу размеренно.
До нее доходит не сразу, а когда доходит, она слабо кивает и заводит руки за спину. Кое-как нашаривает застежки и петельки лифа, и дрожащими пальцами цепляется. Но медлит — нет смысла смущаться: Первый исследовал ее столько раз и тщательно своими пальцами и языком, и видел ее голое тело, и казалось бы: ничего нового, смысла смущаться нет, но она чувствует подвох. Хотя, в конечном счете все равно расстегивает лиф. Нет ничего такого, что Генри с ней не делал, во всяком случае, она так думает, и нет ничего более грязного, чем то, что происходит сейчас. Без разницы.
Бюстгальтер падает Элевен на колени — и она просто глупо на него пялится.
— Ты невероятно сексуальна, — Генри делает интимный комплимент самым соблазнительным голосом, кой только мог, рассматривая небольшую грудь Джейн, и упирается лицом в девичью шею. Прижимает Эл спиной к матрасу, отвлекает.
Джейн не реагирует на откровенность. Она не совсем понимает, что значит «сексуальна». И ей нет до этого дела.
Генри совсем иссушил ее сердце и душу, превратил в инертное и безэмоциональное существо, и теперь она ему покорна и податлива — но не потому, что желает его, совсем нет. Она желает не его, она желает удовольствия, до которого только он, крайне умелый и старательный, может ее довести. Сама она не умеет — даже не понимает, как это работает, и ее нелепые попытки так и не смогли привести ее к пику. Генри нужен ей как красивая, очень симпатичная секс-игрушка, пусть сам он этого и не понимает. В этом уродливом мире нет ничего, похожего на любовь, удовольствие или радость для нее, и единственный способ отвлечься — грязный интим и язык Генри, которым он с радостью доводил ее до эйфории. Конечно, приходилось терпеть ненужные прелюдии: его мажущие прикосновения и липкие, сахарные до приторности поцелуи на устах и не только, но она была готова жертвовать многим ради секундного удовольствия. Потому что больше ничего у нее не было. Именно поэтому ее любимым видом секса был тот, когда Генри молчал стягивал с нее трусы, впивался в нее ртом и доводил ее до пика всего за несколько минут, а потом отстранялся, молча и больше ничего не делая. Но это происходило редко — потому что Генри считал, что тоже достоин некоторой награды, а еще потому что считал, что ей совсем не противно от того, как он ее трогает.
Ей даже больше не вспоминался Майк. Только Генри — психопат, моральный урод и ублюдок, убивший всех ее друзей и превративший некогда прекрасный мир в кучу мусора и потрошков, на которой теперь с горделивостью восседал, что на троне. Плевать. Не важно. Похуй.
Мужчина отвлекает ее от сумасбродных мыслей, когда трогает ее грудь влажными от ее смазки пальцами — сдавливает соски, наблюдает за реакцией. Она выгибается и стонет, как по приказу. Его девочка.
Ему мало — и он коленом нажимает на ее промежность, любуется тем, как Элевен корчит дразнящие его член гримасы. Бедняжка была так возбуждена и накалена, что Генри даже стало ее жалко. Но еще рановато — он хочет довести ее до такого состояния, чтобы она просто не могла ему отказать, когда он попросит кое-что для себя.
Генри любил петтинг, ему нравилось оставлять на всем теле Джейн свои мокрые метки — языком, пальцами и губами, но больше он, конечно, получал удовольствие от ее (собачьего)вылизывания. Ему нравился вкус: металлический, словно облизываешь пальчиковую батарейку или, скорее, словно пьешь горячую и свежую кровь. Ему нравилось то, как она извивается и стонет, ему нравилось, как сильно она мокнет, показывает, как хочет его. Нравилось, когда она становится вялой и заторможенной, послушной, когда он с ней заканчивал Нравилось, когда она хватала его за волосы и прижимала к себе с силой — показывала свою власть, которая у нее, несомненно, была.
Но Первый был относительно молодым мужчиной. Еще человеком. И у него тоже были потребности. В основном, он их легко сдерживал: он знал, видел, что Эл не готова к полноценному сексу. И, справедливости ради, у него не всегда вставало. Однако сегодня — именно сегодня, он был уверен на все сто, что она ему отдастся — в этот раз полностью.
Поэтому он целует ее усиленно в шею, покусывает слабо, редко, упирается носом в яремную вену, трогает ее грудь и соски; наслаждается ее быстрым тяжелым дыханием и сладкими стонами; жмется к ней своим пахом.
И отступает в какой-то момент. Резко, потому что понимает, что больше не может. У Эл все тело измазано слюной — и она выглядит так соблазнительно с этими растрепанными во все стороны кудрявыми волосами, и этим блуждающим взглядом с едва заметными следами слез в уголках глаз, и вообще всем-всем для него. Потому что он ее любил — всегда, блять, любил, и она была для него идеальна по всем параметрам. Боже, он рассуждает как гимназист-романтик в пубертате. С другой стороны, этот период своей жизни он пропустил, поэтому нет ничего зазорного в том, чтобы наверстать, а?
— Давай попробуем кое-что новое, любовь моя, — он урчит себе под нос, направляя взгляд в направлении ремня, к которому потянул руки, — Ты же не против?
Он останавливает пальцы на металлической бляшке, стоя на коленях перед девушкой, и переводит взгляд в темные глаза Элевен. Она дезориентирована, явно. Молчит — может, обрабатывает его слова. Однако, ни спустя минуту, ни спустя две в гнетущей тишине и красной темноте, Генри не получает ответ.
Первый качает головой и одну руку кладет Элевен на щеку — проводит большим пальцем под глазом. Пусть ее молчание будет считаться согласием. Ибо больше ждать он не может.
Наклоняется к ней, параллельно рукой расстегивая свои штаны. Целует в лоб, - это целомудренный и ласковый поцелуй, попытка приласкать.
Когда он слабо надавливает своим мокрым членом Элевен на живот, девушка под ним сразу начинает дергаться и извиваться.
— Не бойся, — он шепчет ей в рот после легкого поцелуя. — Со мной тебе нечего боятся, Элевен.
Джейн не может видеть, что это такое прижимается к ней снизу, похожее по ощущениям на щупальце, которое однажды оставило в ее животе глубокую дыру, — но ей чертовски страшно и неприятно. Это что-то странное, новое и определенно негативное. Она напрягается и съеживается, судорожно вертит головой, пытаясь избегать поцелуев Генри, которые мешают ей понять, что вообще происходит.