— Я не хочу быть как она. Понимаешь? Я видела, что с ней это сделало, я видела, как она… Это убило ее, Алекс. Она бросила меня, бросила сестру, бросила все. Все ради этого, ради того, что было внутри ее. Я не стану такой, как она.
Я никогда об этом не говорила, поразительно, как это трудно дается. Теперь уже я поворачиваюсь к Алексу спиной, мне тошно, мне стыдно, меня снова душат слезы.
— Потому что она не прошла процедуру? — тихо спрашивает Алекс.
Около минуты я не могу говорить, я просто беззвучно плачу и надеюсь, что Алекс этого не замечает. Когда ко мне возвращается способность контролировать собственный голос, я отвечаю:
— Не только.
А потом слова сплошным потоком вырываются из меня, я рассказываю Алексу подробности, которыми никогда и ни с кем не делилась.
— Она отличалась от всех остальных. Я это понимала… что она — другая, мы — другие, не такие, как все. Но сначала это меня не пугало. Мне даже нравилось, это было нашим маленьким секретом, нашей тайной. Мы — я, мама и Рейчел словно жили в своем коконе. Это было так… здорово. Мы плотно зашторивали все окна, чтобы за нами никто не мог подсматривать. Мы играли в гоблина, так мама это называла. Она пряталась в коридоре, а мы должны были пробежать мимо. Мама выскакивала из засады и хватала нас. Игра всегда заканчивалась войной щекотки. Мама много смеялась. Мы все смеялись. А когда мы с Рейчел смеялись слишком громко, она тихонько хлопала нас ладонью по губам и прислушивалась. Я теперь понимаю, она хотела убедиться, что мы не потревожили соседей. Но они никогда не жаловались.
Иногда мама устраивала нам праздник и пекла черничный пирог. Она сама собирала чернику. А еще она пела. У нее был красивый голос, восхитительный, сладкий, как мед…
Я запинаюсь на секунду, но уже не могу остановиться.
— И еще она любила танцевать. Я тебе рассказывала. Когда я была маленькой, она ставила меня на свои ступни, брала меня за плечи, и мы медленно кружили по комнате. Мама отсчитывала ритм. Так она учила меня танцевать. Я была такая неуклюжая, но мама всегда говорила, что я прекрасно танцую.
От слез я плохо вижу пол под ногами.
— Но так хорошо было не всегда. Иногда, когда я просыпалась ночью и шла в туалет, я слышала, как она плачет. Мама старалась плакать в подушку, но было все равно слышно. И меня это жутко пугало. Понимаешь, я никогда не видела, чтобы взрослые плакали. А мама так выла, так скулила… как какое-нибудь животное. Случались дни, когда она вообще не вставала с постели. Она называла их «мои черные дни».
Алекс подходит ближе. Меня так трясет, что я едва держусь на ногах. Мое тело словно пытается исторгнуть что-то из себя, что-то застрявшее глубоко в груди.
— Я молила Господа, чтобы Он избавил маму от ее «черных дней». Чтобы Он сохранил ее для меня. Я хотела, чтобы мы были вместе. Иногда мне казалось, что Господь услышал мои молитвы. Почти все время нам было хорошо. Даже больше, чем просто хорошо. — Я с трудом заставляю себя сказать это вслух, я произношу это шепотом: — Ты понимаешь, о чем я? Она отказалась от всего. Бросила все… ради… ради этого. Любовь, или амор делириа нервоза, называй как хочешь. Она бросила меня ради этого.
— Мне очень жаль, Лина, — тихо говорит Алекс у меня за спиной.
Он начинает медленно по кругу гладить меня по спине. Я облокачиваюсь на него. Но я еще не закончила. Я зло утираю слезы и делаю глубокий вдох.
— Все думают, что она убила себя, потому что не могла еще раз пройти процедуру. Они все пытались ее исцелить, понимаешь. Это должно было произойти в четвертый раз. После второй процедуры они решили не давать ей наркоз, посчитали, что анестезия может помешать операции. Алекс, они влезли в ее мозг, а она в это время была в сознании!
Рука Алекса на секунду замирает, я чувствую, что он так же зол, как и я. Потом он снова начинает гладить меня по спине.
— Но я знаю, что дело не в процедуре, — я трясу головой, — моя мама была смелой. Она не боялась боли. Вот в чем была вся проблема. Она не боялась. Она не хотела исцеления, она хотела продолжать любить папу. Я помню, однажды, как раз перед смертью, мама сказала мне: «Они хотят отобрать его у меня. Они стараются отобрать его, но не могут». Она тогда так грустно улыбалась. Мама носила на шее, на цепочке, значок отца. Она почти всегда прятала его под одеждой, но в ту ночь достала на свет и долго-долго разглядывала. Такой необычный значок в форме серебряного кинжала с двумя блестящими драгоценными камешками на рукоятке. Папа носил его на рукаве. После его смерти мама никогда не снимала значок с шеи, даже перед ванной…