Я снова вздыхаю, как будто на меня нахлынули воспоминания обо всем хорошем, что связывало нас с Ханой.
— Помнишь, как он поймал нас и рассадил в разные концы класса? Каждый раз, когда мы хотели что-то сказать друг другу, мы шли к пустому цветочному горшку, «поточить» карандаш, а сами оставляли там записки. — Я заставляю себя рассмеяться. — Как-то я точила карандаш целых семнадцать раз. А мистер Райдер так ничего и не заподозрил.
В глазах Ханы загорается огонек, она настораживается, как олень, который прислушивается, не идет ли по его следу хищник.
— Да, помню, — она ухмыляется, — бедный недогадливый мистер Райдер.
Хана говорит это беспечно, но сама при этом садится на край кровати Грейс, упирается локтями в колени и пристально смотрит мне в глаза. Теперь я уверена, что она поняла, о чем я пытаюсь ей сказать, когда болтаю об Аллисон Давни и мистере Райдере. Она должна передать записку Алексу.
Я снова меняю тему.
— А помнишь нашу первую длинную пробежку? У меня после нее чуть ноги не отнялись. А когда мы первый раз бежали от Уэст-Энда до Губернатора? Я еще тогда подпрыгнула и хлопнула его по руке, как будто поздоровалась.
Хана прищуривается.
— Мы годами над ним издевались, — говорит она, и я вижу, что она еще не совсем поняла, о чем я.
Я стараюсь изо всех сил, чтобы не выдать голосом моего волнения.
— Знаешь, мне кто-то сказал, что когда-то он нес что-то в руке. Я имею в виду Губернатора. Факел или свиток какой-нибудь. А теперь у него просто в кулаке дырка.
Вот оно — я это сказала. Хана делает глубокий вдох, она поняла, но я для пущей уверенности добавляю:
— Сделай мне одолжение. Пробегись за меня до Губернатора. В последний раз.
— К чему этот драматизм, Лина? Исцеление подействует на твой мозг, а не на ноги. После процедуры ты бегать не разучишься.
Хана говорит насмешливо, так и должно быть, но теперь она улыбается и кивает мне.
«Я все сделаю. Оставлю записку».
— Да, но все будет уже по-другому, — ноющим голосом говорю я.
В дверях мелькает лицо тети, выглядит она довольной, наверное, решила, что я смирилась с мыслью о завтрашней процедуре.
— А вдруг во время операции что-нибудь пойдет не так?
— Все пройдет как надо. — Хана встает и какое-то время молча смотрит на меня, а потом говорит медленно, делая ударение на каждом слове: — Это я тебе обещаю. Все пройдет отлично.
У меня замирает сердце — теперь уже Хана посылает мне сообщение, и я понимаю, что речь в нем не о процедуре.
— Ну, мне пора. — Хана подходит к двери, она чуть не подпрыгивает от нетерпения.
Я понимаю, что если ей удастся передать записку Алексу и если ему удастся освободить меня из превратившегося в тюрьму дома, то мы с ней больше уже никогда не увидимся.
— Подожди.
— Что? — Хана оборачивается.
Она стоит у двери и готова действовать, глаза ее горят от возбуждения. В лучах солнечного света, который проникает в комнату сквозь жалюзи, Хана как будто светится изнутри. Теперь я знаю, для чего придумали слово «любовь». Только им можно выразить те чувства, которые я сейчас испытываю: боль, блаженство, радость и страх одновременно.
— Что-то не так? — спрашивает Хана, изображая бег трусцой на месте.
Я понимаю, что ей не терпится приступить к осуществлению нашего плана.
«Я люблю тебя», — мысленно признаюсь я, а вслух говорю:
— Хорошей тебе пробежки.
— Спасибо, — отвечает Хана и выскакивает за дверь.
Глава 27
Кто пытается взлететь, рискует упасть.
Но может и полететь.
Старинная поговорка. Источник неизвестен, входит в «Полное собрание запрещенных и опасных идей и высказываний», www.ccdwi.gov.org
Я знала, что время может идти медленно, как расходятся по воде круги, а может нестись вскачь, так что голова идет кругом, но до сегодняшнего дня я и не подозревала, что это может происходить сразу. Минуты разбухают вокруг меня, душат своей неповоротливостью. Я наблюдаю за тем, как солнечный свет сантиметр за сантиметром ползет по потолку, и пытаюсь побороть боль в голове и в плечах. Онемение распространяется с левой руки на правую. Муха кружит по комнате и жужжит, пытаясь протаранить жалюзи. В конце концов бедное насекомое лишается сил и падает на пол.