И тут в конце улицы, как из-под земли, возникают две полицейские машины и перекрывают нам дорогу. Вооруженные, орущие полицейские и регуляторы выпрыгивают на асфальт. Их несколько десятков. Усиленные колонками и мегафонами голоса орут:
— Стоять! Стоять! Стоять, или мы открываем огонь!
— Держись! — кричит мне Алекс.
Я чувствую, как напряглось его тело. В последний момент он резко поворачивает руль влево, и мы летим еще в один узкий переулок. Моя правая нога чиркает по кирпичной стене, я вскрикиваю. Мы скользим вдоль дома, и за те секунды, пока Алекс восстанавливает контроль над мотоциклом, я обдираю кожу на голени. Как только мы выскакиваем из переулка, за нами устремляются еще две патрульные машины.
Мы несемся с такой скоростью, что у меня начинают от напряжения дрожать руки. А потом на меня нисходит покой и умиротворение — я понимаю, что у нас ничего не получится. Сегодня мы оба умрем, нас пристрелят, или мы разобьемся, или мы погибнем от взрыва, а когда нас соберутся похоронить, окажется, что мы сплавились друг с другом и нас невозможно разъединить. Странно, но эта мысль меня совсем не расстраивает, я готова сделать свой последний вдох, прижимаясь к его спине, чувствуя его грудь, как он дышит в одном ритме со мной.
Но Алекс явно не собирается умирать. Он сворачивает в самый узкий переулок, который попадается нам на пути. Две преследующие нас машины пытаются вписаться в поворот и в результате врезаются друг в друга, перекрывая дорогу тем, что едут вслед за ними. Гудят клаксоны. От едкого дыма и запаха паленой резины у меня выступают слезы на глазах, но через секунду Алекс выруливает из переулка, и мы несемся дальше к магистрали Франклина.
И снова слышен вой сирен, подкрепление на подходе.
Но перед нами уже открывается вид на Глухую бухту. Вода в бухте спокойная, серая и гладкая, как стекло. Небо словно тлеет на границе с океаном. Алекс сворачивает на Маргинал-вей, мотоцикл скачет по ухабам, у меня клацают зубы, и желудок готов выпрыгнуть всякий раз, когда мы попадаем в выбоину. Мы приближаемся к цели. Сирены гудят, как стая шершней. Нам бы только добраться до границы, пока не прибыли полицейские машины… только бы прорваться мимо будок пограничников… только бы перелезть через заграждение…
А потом у нас над головами, словно гигантская стрекоза, зависает вертолет, его прожектора зигзагом перечеркивают дорогу, лопасти винтов с оглушительным шумом молотят по воздуху.
— Именем правительства Соединенных Штатов Америки приказываю остановиться и сдаться! — гремит голос из вертолета.
Справа от нас видны пучки высокой, выгоревшей на солнце травы. Мы добрались до бухты. Алекс решает срезать путь, он сворачивает с дороги, и мы наполовину едем, наполовину скользим по траве в направлении границы. Брызги грязи летят в лицо, попадают в рот, я прижимаюсь к спине Алекса и пытаюсь откашляться. Солнце уже взошло над горизонтом, по форме оно похоже на чуть приоткрытый человеческий глаз.
Справа в полумраке виднеется черный скелет Тьюки-бридж. Перед нами — будки пограничников, в них еще горит свет. Даже с такого небольшого расстояния они выглядят безобидно, как бумажные фонарики, которые ничего не стоит раздавить. За ними заграждение, а дальше — лес, там мы будем в безопасности. Только бы успеть… только бы успеть…
Раздается громкий хлопок. Я вижу яркую вспышку. Грязь взлетает в воздух. Они открыли огонь. Стреляют с вертолета.
— Приказываю остановиться, сойти с мотоцикла и положить руки на голову!
На дорогу, которая идет вдоль бухты, выезжают патрульные машины и останавливаются. За ними еще и еще. Из машин выпрыгивают полицейские, их сотни, я никогда не видела столько полицейских, черные, похожие на тараканов фигуры спускаются вниз по заросшему травой склону.
Мы с Алексом снова на виду, едем по узкой полоске травы, которая тянется между водой и старой разбитой дорогой с пограничными будками. Мы петляем на скорости между кустами, ветки хлещут меня со всех сторон.
А потом Алекс резко сбрасывает газ и останавливается. Я ударяюсь о его спину и до крови прикусываю язык. Прожектор вертолета нащупывает нас в темноте и замирает. Алекс поднимает руки над головой, слезает с мотоцикла и становится лицом ко мне. В ярком белом свете прожектора я не могу разглядеть выражение его лица, оно как будто высечено из камня.