Я встряхиваюсь и толкаю дверь в комнату Ханы. Она сидит за компьютером — ноги закинула на стол, кивает в такт музыке головой и отбивает ладонями ритм на ляжках. Как только Хана меня замечает, она рывком придвигается к столу и ударяет по клавише на клавиатуре. Музыка мгновенно обрывается. Странно, но наступившая тишина кажется такой же оглушающей, как и грохотавшая до этого музыка.
Хана перебрасывает волосы через плечо и откатывается на компьютерном кресле от стола. На ее лице мелькает какое-то выражение, но я не успеваю определить какое.
— Привет, — щебечет Хана как-то слишком уж радостно. — Не слышала, как ты вошла.
— Если бы я вломилась, ты бы тоже вряд ли услышала.
Я прохожу через комнату и падаю на кровать. У Ханы кровать королевских размеров, с тремя подушками. Когда лежишь на такой кровати, чувствуешь себя на небесах.
— Что это было?
— «Было» что?
Хана поджимает ноги и делает полный оборот на кресле. Я приподнимаюсь на локтях и пристально на нее смотрю. Хана прикидывается дурочкой, только когда ей есть что скрывать.
— Музыка.
Хана продолжает смотреть на меня, как будто ничего не понимает.
— Песня, которую ты тут слушала. Такой грохот, у меня чуть барабанные перепонки не полопались.
— А, это…
Хана откидывает челку со лба. Еще один прокол. Она постоянно теребит челку, когда блефует в покер.
— Так, одна новая группа, нашла в Сети.
— В БОФМ? — продолжаю допытываться я.
Хана меломанка; когда мы учились в средних классах, она могла часами серфинговать по библиотеке одобренных фильмов и музыки.
— Не совсем, — отвечает Хана и смотрит в сторону.
— Что значит «не совсем»?
Как и все остальное, Интранет в Соединенных Штатах контролируется и мониторится для нашей же безопасности. Все веб-сайты, весь контент, включая перечень разрешенных развлечений, который обновляется каждые два года, пишутся правительственными агентствами. Цифровые книги размещаются в БОК, библиотеке одобренных книг, фильмы и музыка — в БОФМ, библиотеке одобренных фильмов и музыки. За небольшую плату их можно скачать в свой компьютер. Конечно, если он у вас есть. У меня — нет.
Хана вздыхает и наконец поворачивается в мою сторону.
— Ты умеешь хранить секреты?
Вот теперь я уже сажусь по-настоящему и передвигаюсь на край кровати. Мне не нравится, как Хана на меня смотрит. Такой взгляд не сулит ничего хорошего.
— О чем ты говоришь, Хана?
— Ты умеешь хранить секреты? — повторяет она.
У меня перед глазами всплывает картинка: мы стоим перед лабораториями в день эвалуации, солнце жарит немилосердно, Хана наклоняется ко мне и шепчет о счастье и несчастье. Мне вдруг становится страшно. Я боюсь Хану и боюсь за нее.
— Да, конечно.
— Ладно. — Хана смотрит вниз, теребит пару секунд манжеты на шортах, потом делает глубокий вдох и говорит: — В общем, на прошлой неделе я познакомилась с одним парнем…
Я чуть с кровати не падаю.
— Что?
— Расслабься, — Хана поднимает руку с раскрытой ладонью. — Он исцеленный, понятно? Работает на городские власти. Вообще-то он цензор.
Пульс у меня приходит в норму, и я снова откидываюсь на подушки.
— Понятно. И что?
— А то, — тянет Хана, — мы с ним вместе в очереди к врачу сидели. К физиотерапевту, ты знаешь. Ну и разговорились.
Хана замолкает. Осенью она растянула связки голеностопа и теперь раз в неделю ходит на физиотерапию. Куда она клонит? Я не понимаю, как физиотерапия связана с музыкой, которую она только что слушала, и поэтому молча жду продолжения.
И Хана продолжает.
— В общем, я рассказывала ему об экзаменах, о том, что очень хочу поступить в Ю-эс-эм, а он рассказывал о своей работе, о том, чем занимается, ну, понимаешь, изо дня в день. Он кодирует доступ в он-лайн, чтобы никто не мог писать, что хочется, или постить, чтобы не размещали в Сети ложную информацию или всякие подстрекательские мысли, — («подстрекательские мысли» Хана закавычила пальцами и закатила при этом глаза), — ну и все такое прочее. Он что-то вроде охранника в Интранете.