Внутри меня нарастает тепло, волны света поднимают и опускают меня, мне кажется, я плыву. Алекс проводит пальцами по моим волосам, он обхватывает ладонью мою шею, гладит меня по плечам. А я, уже ни о чем не думая, кладу руки ему на грудь, чувствую жар его кожи, потом завожу руки ему за спину и касаюсь лопаток, которые так похожи на расправленные крылья, пробегаю пальцами по подбородку и ощущаю короткую щетину… Все это странно и незнакомо, восхитительно и ни на что не похоже. Сердце так колотится в груди, что причиняет боль. Но это прекрасная боль. Так щемит в груди в первый день осени, когда воздух становится прохладным и бодрящим, листья деревьев по краям прихватывает красным, а в воздухе чувствуется слабый запах дыма. Это как конец и одновременно начало чего-то. Клянусь, я слышу, как у меня под ладонью бьется его сердце, оно вторит моему, как будто наши тела разговаривают друг с другом.
Вдруг все становится таким ясным и понятным, что мне хочется смеяться. Это то, чего я хочу. Это единственное, чего я всегда хотела. Все, что было со мной до этого, каждая секунда каждого дня, до этого момента, этого поцелуя, — все не имело никакого значения.
Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, мое сознание словно накрывает теплое уютное одеяло, все мои тревожные мысли и сомнения исчезают, покой и счастье наполняют меня. Остается только одно слово — «да». «Да» на любой вопрос.
«Ты мне по-настоящему нравишься, Лина. Теперь ты мне веришь?»
«Да».
«Можно, я провожу тебя домой?»
«Да».
«Я увижу тебя завтра?»
«Да, да, да».
Сейчас на улицах ни души. Город опустел. Город мог превратиться в пыль или сгореть дотла, пока мы были в сарайчике, а я бы даже не заметила или мне было бы все равно. Дорога домой — как сон. Алекс держит меня за руку, дважды по пути мы останавливаемся в самых темных закоулках и целуемся. И оба раза я мечтаю о том, чтобы тени вокруг нас стали прочными и непроницаемыми, чтобы они укрыли нас, а мы бы стояли так вечно — грудь к груди, губы к губам. Оба раза, когда Алекс отстраняется от меня и берет за руку, чтобы идти дальше, у меня сдавливает внутри, как будто я могу дышать, только когда мы целуемся.
Незаметно и очень быстро мы оказываемся возле моего дома. Я шепотом прощаюсь с Алексом и в последний раз чувствую его губы на своих губах.
Потом я проскальзываю в дом и крадусь по лестнице в спальню. Я лежу в постели, ворочаюсь, меня бросает в озноб, я не могу заснуть и уже тоскую по Алексу, и тут до меня доходит, что тетя, учителя и ученые правы, когда описывают симптомы делирии. Я чувствую боль в груди, желание быть с Алексом, как бритва, разрезает мои внутренности, разрывает меня на части. Одна мысль стучит у меня в голове: «Это меня убьет, убьет, убьет… И не страшно, пусть убьет».
Глава 15
И последними создал Господь Адама и Еву, чтобы они жили как муж с женой — вместе навеки. Они жили в прекрасном саду, в том саду аккуратными рядами росли высокие и стройные деревья, а животные были ручными. Их не посещали тревожные мысли, их разум был чист, как голубой купол неба над их головами. Они не знали ни болезней, ни боли, ни желаний. Они ни о чем не мечтали и не знали сомнений. Каждое утро они просыпались, как новорожденные дети. Ничто никогда не менялось, но всегда казалось новым.
Стивен Хорейс, доктор философии. Книга Бытия: Полная история мира и познанной Вселенной.
Изд. Гарвардского университета
На следующий день, в субботу, я просыпаюсь с мыслью об Алексе. Когда я пытаюсь встать с кровати, правую ногу пронзает острая боль. Я подтягиваю штанину пижамы и вижу, что на повязке, которую Алекс сделал из своей футболки, проступило небольшое красное пятно. Понятно, что нужно постирать «бинты» или сменить повязку, но мне страшно увидеть, насколько серьезно повреждена щиколотка. Накатывают воспоминания о вчерашнем вечере — крики, толкотня, собаки, свист смертельных дубинок, — и в какую-то секунду мне кажется, что меня вырвет. Но потом тошнота отступает, и я думаю о Хане.