И тогда я принимаю решение.
— Я хочу пойти туда.
Алекс убирает руку от лица.
— Правда?
Я киваю, мне страшно снова произнести вслух эти слова. Я боюсь, что если открою рот, то откажусь от них.
Алекс медленно садится. Я ожидала, что он обрадуется, но Алекс только кусает губу, хмурится и не смотрит на меня.
— Если мы туда пойдем, то мы нарушим комендантский час.
— Если мы туда пойдем, мы нарушим кучу правил.
После того как я это говорю, Алекс поворачивается ко мне, по его лицу видно, что он принимает трудное решение.
— Послушай, Ли-ина. — Алекс смотрит вниз на горку сгоревших спичек и начинает аккуратно выкладывать их в один ряд. — Может, это все-таки не очень хорошая идея? Если нас поймают… я хочу сказать, если тебя поймают… — Он делает глубокий вдох и продолжает: — Если с тобой что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу.
— Я тебе доверяю, — говорю я, и это правда на сто пятьдесят процентов.
Но Алекс продолжает смотреть вниз на спички.
— Да, но… за переход границы наказание… — Он делает еще один глубокий вдох. — Наказание за переход границы…
Алекс не может произнести вслух: «смерть».
— Эй! — Я тихонько толкаю его локтем в бок.
Это так трогательно, когда кто-то настолько за тебя волнуется, но еще поразительнее то, что в ответ ты готов сделать все, что угодно, даже умереть ради этого человека.
— Я знаю правила. Я живу здесь дольше, чем ты.
И тогда Алекс улыбается и тоже подталкивает меня локтем.
— Это вряд ли.
— Я здесь родилась и выросла. А ты — трансплантат.
Я снова толкаю его локтем, на этот раз сильнее, Алекс смеется и пытается перехватить мою руку. Я со смехом увертываюсь, а он протягивает руку и пытается пощекотать мой живот.
— Неотесанная деревенщина! — хихикаю я.
Алекс укладывает меня на лопатки и смеется.
— Городская штучка.
Он склоняется надо мной и целует. Я плыву, растворяюсь, мир исчезает…
Мы договариваемся встретиться завтра вечером, это среда, а так как до субботы я не работаю, будет довольно легко получить согласие тети на ночевку у Ханы. Алекс в общих чертах обрисовывает мне план перехода границы. Перейти границу возможно, но трудно найти человека, который решится на это. Я думаю, всё потому, что смертная казнь вещь малопривлекательная.
Я не понимаю, как мы сможем преодолеть проволочное ограждение, оно ведь под током. Но Алекс объясняет, что только отдельные участки под напряжением. Граница растянулась на много миль, и пускать ток по всему ограждению слишком дорого, так что на самом деле только отдельные участки находятся в «рабочем» состоянии, остальные не опаснее, чем ограда детской площадки в Диринг-Оак-парке. Но поскольку все верят, что в проволочной ограде достаточно киловатт, чтобы поджарить человека, как яйцо на сковородке, можно считать, что граница на замке.
— Все это — фикция, все — зеркала и дым.
Алекс делает неопределенный жест рукой. Наверное, он имеет в виду Портленд, законы, может, вообще все Штаты. Когда он становится серьезным, у него между бровями возникает морщинка, такая маленькая запятая, и это так трогательно, что мне даже не передать. Я стараюсь не отвлекаться.
— И все же я не понимаю, откуда ты все это знаешь, — говорю я. — То есть как вы узнаете, где есть ток, а где нет? Заставляете людей бросаться на ограду, чтобы посмотреть, поджарятся они или нет?
Алекс едва заметно улыбается.
— Секрет фирмы. Но могу сказать тебе, что мы проводим эксперименты, основанные на наблюдениях. С привлечением диких животных, — Алекс приподнимает брови и спрашивает: — Ты никогда не пробовала жареного бобра?
— Фу!
— Или жареного скунса?
— Ты хочешь, чтобы меня стошнило прямо здесь?