— Мне нужно идти, — сказал Драко, разворачиваясь.
Но не успел сделать и шагу к двери, когда почувствовал, удар в грудь и руки, которые обвили его за шею. Гермиона знала, что делает это еще более болезненным, но не могла иначе. Когда это случилось, что мысль о жизни без этой кривой ухмылки, двусмысленных шуточек и совершенных серых глаз превращала все вокруг в натуральное пекло? Когда она поняла, что не вынесет всего без него? Гермиона ощутила, как он на секунду прижал ее к себе, зарываясь носом в волосы. Черт, это было так сильно похоже на прощание. Им нужно было расходиться. Задерживаться нельзя, но руки девушки будто взбунтовались против нее, никак не желая его отпускать.
— Я люблю тебя, — горячие слова вырвались полушепотом из ее рта, сжигая к чертям эту хижину и их вместе с ней.
Она поняла, что сказала, только когда он замер, напрягаясь всем телом. Медленно отстранившись, Драко взглянул в ее глаза, и там плескалось такое море противоречивых эмоций, что вычленить хотя бы одну было невозможно. Губы до сих пор щипало, как будто она сказала что-то противозаконное, одно из Непростительных.
— Гермиона! — ввалился в хижину Хагрид, стряхивая с себя снег и заставляя их поспешно увеличить дистанцию. — Тебе просили передать… эээ, я не заметил вас, Малфой.
— Я уже ухожу, — сказал он, не скрывая холода в голосе, и вышел за дверь, даже не посмотрев на нее напоследок.
Грейнджер вытерла слезы с лица, понимая, что сделала правильно. Плевать. Зато он будет знать.
— Гермиона, ты плакала? — подошел Хагрид, вглядываясь в ее лицо. — Тебе просили передать: «Рон в порядке».
Она кивнула, чувствуя облегчение. Он смог. Это были хорошие новости. Ей удалось им помочь, и сейчас она должна чувствовать гордость за себя, но почему-то, стоя посреди едва державшегося домика, Гермиона чувствовала только, как ее сердце вырвали с корнем, пряча в карман дорогого пальто с серебристо-изумрудными переплетениями, а вместо него в груди зияла лишь огромная дыра, которая осталась с ней — кровоточить.
***
Ледяной ветер больше не был и вполовину таким невыносимым. Он шагал к замку, перестав ощущать холод, боль, сожаление. Любой другой человек задержался бы на крыльце, чтобы посмотреть на пасмурное небо, ощутить, как тает снег на щеках. Ведь именно в такие моменты все начинало казаться особенным? Когда ты вот-вот можешь умереть, даже лучи солнца, настырно восходящие каждое утро, становятся чем-то, что тебе хочется почувствовать. Но Драко слишком долго жил на волосок от смерти, у него выработался иммунитет к ощущению прекрасного вокруг себя.
Единственное, что его волновало и на чем были сосредоточенны мысли, так это на часах, упакованных в кармане, которые становились тяжелее с каждым шагом. Ему нужно успеть. Малфой никогда не задумывался, но на самом деле правы те, кто говорят, что сложнее всего не тому, кто лежит на смертном одре, а тем, кто толпится во тьме больничного коридора, ожидая вердикта, среди едкого запаха лекарств и отчаяния. Когда ты мертвый — тебе плевать. Единственное, чего Драко бы не пережил — если бы не стало тех, чьи лица обычно проносятся в сознании, когда он слышит мерзкий недовольный голос того, кому следовало бы сдохнуть еще много лет назад.
Запах летучего пороха уже давно стал ассоциироваться с желудком, скрученным в узел от нервов и липким чувством страха. Но сейчас ему не было страшно, он даже не дергался. Не было ничего. Почти так же, как в то время после убийства Матильды. Только сейчас эта пустота не была кричащей, словно банши, взрывающая его сосуды. В данный момент она была спокойной. Такая тишина стоит на кладбище, будто осознавая: «Вот и все. Больше не о чем переживать». И он не переживал.
Камин перенес его в поместье как раз вовремя, чтобы услышать безумный крик боли, рвущий женские связки. Шум доносился из Зимнего Сада — одной из южных башен. Какая ирония в том, что сегодня они, видимо, решили собраться в той единственной комнате, которая все еще сохраняла в себе крупицы прежнего Мэнора. Словно Волдеморт решил уничтожить последнюю нить, связывающую его с детством. Всевозможные горшки с цветами, кусты комнатных роз и орхидей, которые лелеяла его мать и над которыми тряслись домовые, валялись мусором под ногами, вперемешку с кусками глины и земли. Волдеморт держал Беллатрису за шею в воздухе, скалившись от злости.
— Тогда как?! Как кто-то смог туда проникнуть?! — орал он, смотря в глаза своей самой преданной последовательницы.
— Мой Лорд, я не… — слышались сдавленные звуки из ее рта.
— Круцио!
Лестрейндж кричала, щедро угощенная собственным лакомством, на которое она никогда не скупилась, спускаясь к пленникам в темницы.
— Кто?! — взревел он, всматриваясь в стоящих, чьи лица были больше похожи на лица трупов от бледной синевы, но страх все же придавал их выражениям живости.
— Ты?! — указал он на Нарциссу. — Туда мог проникнуть только тот, в жилах которого течет кровь Блэков!
— Вы же знаете, Хозяин, что все это время я была в поместье, вы могли меня видеть, — произнесла Нарцисса монотонно, будто репетируя.
Рыкнув от злости, он взмахнул мантией, скаля зубы и прощупывая взглядом каждого присутствующего. Все складывалось как нельзя лучше. Драко не мог позаботиться о Нарциссе на это время, но она сама позаботилась о себе. Слава Мерлину. Даже Темный Лорд не был таким сумасшедшим, чтобы подозревать того, за кем наблюдал все это время воочию.
— Вы все! Слишком слабые! Слишком бездари, чтобы даже считаться моими слугами! — орал Реддл, вышагивая вдоль круглой комнаты, которая была залита светом из панорамных окон. — В вас слишком много… этой сострадательности!
Он скривился, проговаривая последнее.
— Может, вы сжалились над Поттером, решив его отпустить? Отвечайте! — от крика Волдеморта шел гул, получая в ответ тишину.
— Мой Лорд, вы же знаете, что мы преданы вам всем сердцем! — произнесла Белла, сидя у его ног и хватая полы мантии. — Наша семья бы никогда не…
— Ваша семья, в основном, это сборище безвольных бездарей! Разве что… Драко! Где Малфой-младший?! — мужчина развернулся, ища глазами белую шевелюру.
— Да, мой Лорд? — спокойно произнес Драко, и все глаза в комнате устремились на него, только заметив.
— Где грязнокровка?! Ее нужно привести сюда! — он тряс его за плечо, выглядя в своей истерике так же жалко, как и его крысы, содрогаясь под страхом возмездия.
— Я могу привести ее, Милорд, — подал голос Макнейр, предлагая свои услуги, надеясь убраться отсюда хоть на немного.
— Живо! — рыкнул на него Реддл, вновь возвращая внимание к глазам Малфоя-младшего. — Скажи мне, Драко, как ты узнал где прячутся родители грязнокровки?
— Из ее воспоминаний, мой Лорд, — голос ровный и спокойный.
Как и он сам. Странно, но Малфою даже не приходилось контролировать себя, пытаясь унять страх. Он специально не смотрел на мать, но, впрочем, чувствовал волны ужаса, исходящие от нее, когда она наблюдала эту сцену.
— Покажи мне! — рявкнул Реддл.
Это было предсказуемо. Малфой с легкостью открыл давно приготовленный отсек в своем сознании и дал ему увидеть четкую картинку:
Вот она лежит в гостиной на диване, и он, вознося палочку над головой девушки, проникает в ее мысли.
— Мои родители и вовсе меня не помнят, — эхом отдаются слова в голове. — Я убедила их сознание в том, что они страстно жаждут перебраться в Америку, на север. Это для их же безопасности.
Голос Грейнджер разливался теплом по его телу, но он тут же захлопнул ячейку, выныривая в реальность. Останавливая действие анестезии.
— Хм, интересно, — протянул Волдеморт, отступая на пол шага. — Тогда, скажи, почему мы до сих пор не можем их там найти?
— Я не знаю, мой Лорд. Я сказал вам то, что видел сам, — ответил слизеринец, не отводя взгляд.
— Я полагаю на тебя большие надежды, Драко, но ты всегда заставляешь меня сомневаться, — вкрадчиво рассуждал Реддл. — Твоя привязанность к Нарциссе, любовь… это делает тебя слабым, слишком податливым, человечным. Это мешает.