— У старухи развилось заикание или что ты у нее делала до одиннадцати ночи? — и вот снова этот недовольный контролирующий тон.
— Я была с друзьями в Гриффиндорской гостиной, — ощетинилась она, хотя все равно отвечала.
Но не понимала зачем. Он вновь превращается в сноба, которому нужно держать ее на поводке. Как привычка, которая слишком въелась в мозг. В какой-то момент Гермиона поняла, что никто не заставляет ее это терпеть. Просто уйди — проход открыт, он все так же неподвижно стоит, прислонившись к дивану, разве что отбросил листы с министерскими печатками обратно на стол. Но она продолжала говорить с ним. О чем бы то ни было. Потому что ей так смертельно этого не хватало.
— Естественно, Уизел с Поттером, наверное, с ума сошли от счастья, что их маленькая шлюшка вернулась, — его голос бросал ей в шею дротики, пронзая кожу.
Зачем он так злился?
— Перестань это говорить, — покачала она головой, говоря почти шепотом.
Было слишком — видеть сейчас его колкий взгляд после всего этого времени. Если ей нужно было еще одно доказательство того, что происходящее между ними было выдумкой, то вот оно — стоит напротив: жестокое и лютое, выпрыскивающее яд.
— А то что? — недобро усмехнулся Малфой. — Пожалуешься «великому волшебнику»? Можешь начать прямо сейчас, уверен, он еще не лег спать, не начав…
Громкий лязг пощечины повис в воздухе, отмеряя секунды до всплеска ярости. Но его не было. Медленно переведя на нее взгляд, Малфой ухватился за ее подбородок, скорее, потому что так было нужно «по протоколу», потому что так было бы правильно сделать.
— Какого хера, Грейнджер? — спросил он сквозь зубы, приблизив к ней свое лицо.
— Да я чуть с ума не сошла, пока тебя не было… — произнесла она, чувствуя, что слеза, как чертов Брут, предательски покатилась по ее щеке, а Малфой наблюдал за тем, как капля спускается к кончику ее губ. — А ты… смеешь сейчас говорить все эти… пошлости и…
Гермиона всхлипнула, понимая, что нужно уходить, потому что, боже мой, этого всего было слишком. Нервная система человека просто не способна выдержать так много. Она перерождалась, как феникс, миллионы раз, но когда-то должен был наступить последний. И ей не хотелось, чтобы он был сейчас. Чтобы после очередного нервного срыва ее просто положили рядом с родителями Невилла. Это было слишком слишком.
— Правда? — спросил Малфой, склоняя голову вправо. Как делал только он. — Тогда докажи.
Он приблизил свое лицо к ней еще немного, но все же оставляя ей некоторое пространство. Давать выбор — так не в его стиле. Ей хотелось ударить его еще раз за те гнусности, которые он додумался сказать, ломая и так, собранную по частям стойкость. Гермионе хотелось наорать, ненавидя его, запереться в комнате и больше никогда не видеть. Но внутренний голос хохотал неистово, слушая эти вдохновенные внутренние монологи. Ложь. Ложь. Ложь. То внутреннее в ней заливалось смехом, зная, чего она хочет больше всего. И ей пришлось сдаться.
Скользнув рукой по его затылку, Гермиона прижала Драко к себе, целуя. Руки слизеринца мгновенно обвили ее, опускаясь ниже, сжимая бедро — еще одна любимая привычка Малфоя. Он поглаживал ее щеки, растирая дорожки слез. И что-то внутри нее, что билось и мучилось все это время, свернулось кошкой на его коленях и стало ждать то ли ласки, то ли приказов. Мерлин, это оно.
Он выглядел почти так же, разве что щетина была слишком длинной и колючей, но плевать.
— Драко, — произнесла она его имя, целуя куда то в скулу, вспоминая, какой остается привкус после этого сочетания букв.
— Ммм? — он отвечал ей, не прекращая целовать.
Кажется, они, как двое голодающих, дорвались до последней еды на свете. Первая, вторая, маленькие пуговицы казались невозможно огромным препятствием сейчас, когда Гермиона пыталась расстегнуть их вслепую. Только бы добраться до его кожи, только бы почувствовать. Малфой не помогал ей, будто специально, только отвлекал, посасывая нежную кожу на шее. Боже, она так никогда не справится с этой задачей.
Когда последняя пуговка была расстегнута, Гермиона отдалилась всего на несколько сантиметров, чтобы провести по его торсу руками. Медленно. Смакуя. Наслаждаясь. Гермиона поцеловала его плечо, слизав любимый запах кожи и тут же услышала что-то похожее на сдавленный рык и почувствовала толчок. Он поднял ее на руки, заставив обхватить себя ногами, и понес наверх, периодически отрываясь от губ девушки, чтобы не свалиться прямо здесь от переизбытка чувств.
— Ты измяла мое постельное белье, — произнес Малфой, бросив ее спиной на простынь и склонившись над ней.
— Я бы не смогла жить, если бы… — лепетала Гермиона, понимая, что все еще не может успокоиться. Что все еще то ли плачет, то ли ее просто трясет, но он закусил губу девушки, прерывая.
Когда Малфой оторвался, отстраняясь, Гермиона на автомате привстала, чтобы расстояние между ними не смело увеличиваться. Оно просто не имело права после такого времени. Но он покачал головой, уложив ее обратно на спину. Подняв правую ногу девушки, Драко расстегнул застежку на туфле Гермионы, не прерывая зрительного контакта. Ррраз, и вторая так же летит вниз. Медленно проведя руками по ее ногам, он зацепил край колготок, снимая их. Это было по-настоящему. Происходило сейчас. Любой психолог сказал бы, что после таких потрясений, таких травм им не стоит торопиться, не стоит делать это вперемешку со слезами и истерикой, на грани нервного срыва. Но этого было между ними так много, что если не дать выход, они бы, наверное, разлетелись на миллион кусков, переставая существовать. Им это было нужно, вот так: медленно касаясь, смотря друг другу в глаза. Не в желании забыться, как тогда, в раздевалке, не в желании спастись, найти выход, вытравить из себя эту инфекцию, как в тот раз в его комнате, а просто в желании. Таком простом и понятном, правильном, как строение мира.
Малфой просунул руку ей под пояс, заставляя прогнуться, и тут же увидел, как Гермиона сжала зубы от боли.
— Что с тобой? — спросил он, отпуская.
Она помотала головой, пытаясь притянуть его обратно, но Драко ловко освободил ее от галстука и снял блузку, разделяющую их кожу. Центр груди, часть живота и даже маленький участок шеи заполняли черные вены, будто у нее внутри действительно текло что-то грязное, как смола. Но он не думал об этом сейчас.
— Какого черта, Грейнджер? — Малфой поднял на нее взгляд и вспомнил. — Заклятие.
Ну конечно, такие проклены не проходят бесследно, оставляя после себя долгий период восстановления и травм. Она кивнула, попытавшись привстать, но он сжал ее руки над головой, возвращая ей все поцелуи, разбросанные по его телу.
— Черт, я так по тебе скучал.
В постели он всегда менялся. Становился не таким, каким сидел в Большом зале, разговаривая с друзьями, или когда препирался с ней. Здесь в нем было что-то такое, что, попробовав однажды, ты больше не можешь оторваться. Ей было страшно признавать, но теперь она понимала, почему все лезли к нему. Почему бежали по первому его желанию. В нем было что-то такое, что влюбляло в себя безоговорочно, стоило лишь подойти слишком близко.
Он двигался медленно, хотя она чувствовала, что это не его, знала, что ему нравится иначе, но несмотря на ее попытки заставить Драко забыть, не делать из нее фарфоровую куклу, парень все равно не припечатывал ее к кровати, оставляя грубые касания повсюду, как раньше. Едва ли это было нежно, наверное, Малфой так даже не умел. Но он не хотел видеть это выражение боли на ее лице еще раз, поэтому каждый толчок был размеренным, но все таким же сладким, что от ощущений у нее закатывались глаза. А Драко смотрел. Не подвигался ближе, наблюдая, как она кусает губы, шарит теплыми ладонями по его телу и шепчет что-то невнятное, только распаляя его.
— Еще, — уже так привычно прохныкала Гермиона, и он все же наклонился, набирая скорость, и шептал ей прямо в губы, не давая себя поцеловать.