— Как семья отреагировала на приговор? — уточнила Бауэр.
— Плохо. Нам было их жаль, особенно мужа. Хоть мы и не виноваты, хотели помочь. Хотя бы материально поддержать. Но он отказался что-либо принять. С тех пор мы ничего о нём не слышали.
— Нам нужны имя и адрес.
— Да, конечно.
Маркус встал и достал папку с полки рядом со столом. Перелистывая страницы, почувствовал, как воспоминания о той трагедии снова поднимаются в нём. В тот единственный раз, когда удалось поговорить с вдовцом лично, тот выглядел совершенно раздавленным. И было его бесконечно жаль.
Но Маркус помнил и полный ненависти взгляд, которым Рёвених смотрел на него, когда в лицо заявил: ему не нужны их деньги — он хочет их разорения.
Ханс-Петер Рёвених. Это имя Маркус не забудет никогда.
Он протянул Манцке судебное письмо с адресом Рёвениха.
Пока следователь просматривал документ, Маркуса вдруг накрыла свинцовая усталость и острое желание лечь и уснуть.
— Послушайте, я… — Он провёл ладонями по лицу, но легче не стало. — Я страшно устал. Думаю, рассказал всё, что знаю. Через два часа придёт дочь, и мне нужно сообщить ей, что мать… Надо немного прилечь, иначе не справлюсь. И ещё — родители жены. Пока не представляю, как им сказать.
— Хотите, мы это сделаем? — спросила Бауэр.
Да, — хотел сказать он, но покачал головой.
— Мои родители умерли, братьев и сестёр нет. Родители жены — моя семья. Я должен сам сказать им, что их дочь… — Голос отказал.
— Конечно, мы понимаем, — заверила Бауэр и повернулась к коллеге. — Пойдём.
Манцке долго смотрел на Маркуса, потом кивнул.
— Хорошо, но боюсь, скоро придётся снова вас побеспокоить.
— Да, конечно. — Маркус встал и вышел с ними из кабинета. — Я хочу помочь найти эту мразь, но совершенно вымотан.
Через две минуты полицейские попрощались и уехали.
Маркус прошёл в гостиную, взял стационарный телефон с зарядки на низком деревянном столике у дивана и набрал номер родителей Беттины. Прошло какое-то время, прежде чем её отец снял трубку.
— Алло, — начал Маркус, чувствуя себя таким опустошённым и выгоревшим, как никогда в жизни. — Это я, Маркус.
— Маркус! — Франц Мибах говорил сдержанно — явно почуял неладное. — У вас всё в порядке?
— Нет, Франц, — тихо сказал Маркус. — Ничего не в порядке.
— Что случилось?
— Это… Беттина… — Он не сдержал слёз и всхлипнул.
— Что с Беттиной? С ней что-то случилось? Господи, Маркус, да говори же.
— Она мертва, Франц. Беттину прошлой ночью убили.
Тишина. Пять секунд, десять…
— Кто-то похитил её и убил. Тело оставили в одной из квартир нашего дома. Там я её сегодня утром и нашёл.
На том конце по-прежнему ни звука.
— Франц? Ты ещё здесь?
— Да. Уже известно, кто? — Франц Мибах — самый сдержанный человек из всех, кого Маркус знал; вероятно, без этого и не удержишь фабрику с пятью сотнями работников. Но сейчас Маркус чувствовал: тесть изо всех сил пытается не потерять самообладание — и едва справляется.
— Нет, полиция только что уехала. Обещали связаться позже.
Снова пауза — Маркусу показалось, что тесть прикрыл трубку рукой.
— Расскажи, пожалуйста, подробно, что произошло.
Маркус рассказал. От первого сообщения в WhatsApp с телефона Беттины до момента, когда Манцке и Бауэр нашли его рядом с телом жены. Он мерил шагами гостиную и то и дело закрывал глаза. Словно заново переживал весь этот кошмар — и то и дело замолкал, потому что голос отказывал.
Тесть слушал молча, пока Маркус не закончил, и ещё какое-то время молчал, а потом спросил:
— Кто ведёт дело?
— Манцке. Старший комиссар из франкфуртской криминальной полиции.
— Я… позвоню ему. Спасибо, что рассказал. Тебе, наверное, далось это нелегко.
— Да, — сказал Маркус и положил трубку.
С минуту он стоял перед диваном в нерешительности, потом рухнул на него. Едва успел натянуть плед — и провалился в милосердный сон, прежде чем образы снова начали его преследовать.
Леони разбудила его чуть больше чем через два часа.
Он держал её за руки, пока рассказывал, что мама больше не вернётся — её похитили и убили. Подробностей не сообщил.
Они долго обнимались, плакали вместе и пытались утешить друг друга. Потом Леони отстранилась и, плача, убежала наверх.
Маркус хотел пойти следом — первый порыв, — но, во-первых, сил не хватало, а во-вторых, он догадывался, что ей нужно побыть одной.
Беттина всегда оставалась для дочери главным собеседником. Маркус несколько раз пытался поговорить с Леони о чём-то личном — о её чувствах, — но каждый раз натыкался на стену. Та близость, которая обычно складывается между отцом и дочерью, у них скорее сложилась между матерью и дочерью — особенно после того, как Леони вошла в переходный возраст. Она обожала Беттину до беспамятства. Эти двое вечно о чём-то шептались и хихикали.