— Чего тебе? — Это правда его голос? Или голос кого-то другого, кто живёт внутри него?
— Судя по твоему тону, ты заметно приблизился к пониманию своей личности. Или лучше сказать — личностей?
— Откуда ты знал?
— Я уже говорил тебе: я давно гораздо ближе к тебе, чем ты предполагаешь. Тони знает обо мне уже давно.
Тони…
— Чего ты ещё хочешь? — Говорить давалось с трудом.
— Твоего внимания.
— Иди в задницу.
— Вот теперь ты немного похож на Тони.
Маркус не ответил. Не мог.
— И нет, в задницу я не пойду. Но кто-то другой, возможно, займётся этим с твоей дочерью.
Леони! Разом что-то живое вернулось в него.
— Не трогай её, мразь.
— Грубовато — для человека, который помогает тебе познать самого себя.
— Чего ты ещё от меня хочешь? Я сделал всё, что ты требовал. Отпусти Леони и оставь меня в покое.
— Мы ещё не закончили.
— Я с тобой закончил. Ты — свинья.
— А ты — женоненавистник и убийца.
— Зачем ты похитил мою жену? И зачем — Леони?
— Я уже объяснял. Одним выстрелом двух зайцев. Тыкаю тебя носом в твоё лицемерие — и при этом неплохо зарабатываю. Могу рассказать и подробнее, но ты теряешь время.
— Теряю время? Что это значит?
— В три часа начнётся шоу. Сейчас — без двадцати.
— Мать твою. — Маркус, кряхтя от боли, поднялся с пола. — Чего ты ещё хочешь? Тебе всё ещё мало? У тебя есть всё, что хотел. Да, чёрт возьми, я теперь и правда думаю, что со мной что-то не так. Этого ты и добивался. Так убери свои грязные лапы от моей дочери.
— Ты до сих пор не понял? Твою дочь трогать буду не я. Это сделают двое клиентов. Скажу тебе — платят они очень хорошо за то, чтобы реализовать с Леони перед камерой свои особые наклонности и…
— Достаточно. — Голос сорвался на хрип. — Чего ты ещё хочешь?
— Приглашаю тебя на финал. Ты ещё можешь спасти дочь. Что с ней потом сделает Тони — меня не касается.
— Что?
— Не притворяйся удивлённым. Жену я тебе оставил живой. Я не мог предвидеть, что в вашей квартире появится не ты, а Тони — и по-своему с ней позабавится.
Слова ударили, как пули — из оружия, которое не убивает, но наносит раны, не заживающие никогда. Часть Маркуса хотела возразить, взбунтоваться против этого чудовищного обвинения — но другая, уже более сильная, должна была признать: всё говорило о том, что тип не лжёт.
— У меня для тебя небольшая игра. Она проходит совсем рядом. Садись с твоим помощником в машину и езжай в сторону Франкфурт-Ост. Я перезвоню и буду направлять вас. Ты потерял уйму времени, так что начало шоу точно пропустишь, но если будешь быстрым и ловким — может, ещё успеешь помешать тому, чтобы твоя дочь лишилась невинности перед камерой.
— Ты… — Страх за дочь, острое ощущение нависшей над ней опасности заслонило всё остальное. Нужно думать ясно. До трёх часов — ничего. Если похититель выполнил угрозу — а Маркус не сомневался в этом ни секунды, — на Леони сейчас максимум бельё. Что бы ни случилось с ним самим, он должен её спасти.
Мысль пришла внезапно. Рискованно — но он попробует.
— Нет! — Он вложил в это слово всё, что оставалось. На собственный слух — твёрдо.
Несколько секунд тишины. Потом — ответ.
— Нет? Что это значит?
— Это значит, что я не сдвинусь с места. Ты дал мне понять, что я на самом деле чудовище. Так зачем вообще всё это? Если у меня всё равно нет шансов уберечь Леони от твоих грязных тварей, я с таким же успехом могу позвонить в полицию — пусть меня заберут.
— Тебе стоит быть осторожнее в словах и поступках.
Впервые с тех пор, как начались звонки этого ублюдка, показная бесстрастность в его голосе дала трещину.
— Нет. Я не сдвинусь с места, если у меня нет хотя бы шанса уберечь дочь от того, чтобы она голой, с раздвинутыми ногами красовалась перед извращенцами на твоём сайте. Я требую, чтобы она осталась в нижнем белье.
— Для этого уже поздно, идиот. Она уже с голой грудью.
Лоб как будто пронзили сотни крошечных игл. Нет. Этот образ — не подпускать.
— Тогда трусы она оставит на себе.
Потекли секунды.
— Ладно. Чтобы всем было интереснее — пойду тебе навстречу. Один час. Это повышает ставки.
— Что это значит?
— Четыре часа. Тогда она лишится трусов, и шоу начнётся. А теперь я бы на твоём месте отправлялся в путь.
Щелчок.
Маркус опустил телефон и повернулся к Филиппу. Взгляд упал на папку-скоросшиватель у того в руке.
— Что это за заключение? Когда составлено и зачем? — спросил Филипп.
— Я не знаю ничего из того, что там написано. — Собственный голос по-прежнему казался чужим. Как будто он слушал кого-то другого.
Осознание того, что какая-то его часть — возможно, чудовище, — вело против рассудка артиллерийский огонь. Сдаться безумию было бы просто.