7. 28, 29 гг.
Каждого из нас ожидает будущее.
Сейчас — настоящее. То, что было — прошлое,
А все это — какое-то темное чудище
С редкими проблесками хорошего.
В памяти — окурки годов сбереженные,
Как то, что разбросаны по пыльным булыжникам,
Грязные, истоптанные и от солнца рыжие,
С горьким привкусом никотина тяжелого.
Маятник, кем-то в свое качание брошенный,
Сшивает дней шершавых рубище…
Сейчас — настоящее. Докуренное — прошлое,
А то, что шьет, — называется будущее.
8. Толпе
Мы с тобой сразимся рано или поздно,
И сбегутся волки на кровавый бой,
Коршун закружится над равниной грозной.
Рано или поздно — я сражусь с тобой.
Будет бой ужасен — середок не будет,
Разобьются копья, вынем мы мечи,
Лязг звенящей стали степь полей пробудит,
И оттенком красным заблестят ручьи.
Мы не можем оба быть здесь королями,
И не поделить нам всей сырой земли.
Спор наш неизбежный предрешен веками —
Никогда не буду я твоим кули.
Или ты пронзишь мне сердце молодое
Мускулистым бросом острого копья —
И в степи шакалы жадные завоют…
Или на аркане поведу тебя.
И взметнусь тогда я в небо…
<…>
Горделивым взлетом смелого орла.
Ты же поцелуешь рабски и покорно
Золотое стремя моего седла.
9. 29–30 гг. Проклятье войне
Был вечер осени поздней и теплой,
Был сад, раскинувшийся над рекою,
Переполненный цветущими левкоями
На клумб ароматных копнах.
Они были тихи и задумчивы
Под деревом на садовой скамейке.
Облака шли расплывчатыми змейками,
И небо становилось все лучше.
Он рукой обвивал ее плечи
И губами ее губы тонкие…
Луны дрожащая колонка
В спокойной воде отсвечивалась…
Издалека где-то лаяли собаки…
С неба накапанной кровли
Блестящие звезды скатывались,
Потухая у теплого горизонта
(здесь что-то пропускаю — не помню)
Был вечер осени поздней и теплой,
Был сад, раскинувшийся над рекою,
Переполненный цветущими левкоями
На клумб ароматных копнах.
Они были тихи и задумчивы
Под деревом, где стояли носилки.
Снаряды с шипением чиркали
По редким рассеивающим тучам.
Она гладила руками его волосы.
Павел Азбелев
Гафиз
Гафиз ученый мудр и свят,
Он — верный сын Корана;
Гафиза чтит и стар и млад
По всей земле Ирана.
И в праздник верен он и в пост
Обрядам заповедным.
Он в обхожденьи добр и прост
И милосерден к бедным.
Но дивный путь твой, о Аллах,
Непостижим вовеки:
Творишь ты грозы в небесах,
Сомненья в человеке,
И тот, кто раз, как пряный плод,
Вкусит сомненье сердцем,
Возжаждав, ключ искать уйдет,
Простясь с единоверцем.
Но чуть шестой десяток лет
Гафиза тронул снегом,
Наруша скромности завет,
Он вдруг предался негам.
Сменил он тихую мечеть
На шумный круг веселья,
Он поцелуи начал петь,
Вино и бред похмелья.
Он снял одежду мудреца,
Смешался с грешным миром,
Морщины старого лица
Разгладил жирным пиром.
И не стыдился простереть
Хмелеющие ноги
И пьяным спать, и пьяным петь
В кофейне на пороге.
Гафиза в ужасе клянет
Приверженец мечети;
Но друга видит в нем народ,
И с ним играют дети.
И там, где он, — вино, и смех,
И звон монет на блюде…
— Великий грех, Великий грех, —
Потупясь, шепчут люди.
Гафиз смеется над ханжой
И говорит за чашей:
— Не ждет ли нас конец пустой
В летучей жизни нашей?