Эта комната — груда страниц
Неокрепшего гнева и страха,
В этой комнате, что уронил свое детство и юность с размаху.
Этой вещью. Это больше, чем вещь.
Это год. Это даже эпоха.
Это стекол и двери похоть.
Это я (если только я есть)…
1930
Поездка в направлении сна
Поезд не двигается — Предчувствие.
Осенью 1930 г. автор пересек СССР в направлении ю-в. Он был приглашен штатным сценаристом на одну из окраинных кинофабрик. Путешествие было связано для него с рецидивом некоторых настроений…
…Из осени он въехал в лето.
Поездка, в сущности, была
Командировкой. И при этом
Сулила встречи и дела.
Скандировал: «Командировка!»
Неторопливо вспоминал
Каких-то женщин имена,
Осенних дней тупую ковкость,
Отъезда спешку, первый снег
И договора жирный росчерк.
И в потеплевшем полусне
Тяжелый поезд полз наощупь.
Был стук колес для смысла вреден,
Был с ударением на третьем.
Под этот стук немудрено
Втянуться в частоту дремот.
И сценарист в углу вагона
Уже без воли, незаконно
Существовал; над ним нависли
Обрывки образов и фраз
(но просыпаясь каждый раз,
Свои напыщенные мысли
Сознанья ясного кинжалом
Без сожаленья обрезал он).
Раздвинут смысл — и право, ловко, —
Двенадцать букв — командировка:
Так завершал Тиберий Гракх
Под рев ослов неутомимо
Свой путь в Испанию из Рима
И в кости с ликтором играл;
Так в гневном чаянье реформ
Суровый Лютер ехал в Вормс
И в Петербург, навстречу новым
Победам, — острый Казанова;
И Грибоедов — в Тегеран;
(И сценарист — почти туда же,
Не титулован и не важен,
Везет инерцию пера…
…
Неделя без Вас.
(…И дорога, как росчерк,
Гора — из земли выпирающий локоть:
Он выглядел, в сущности, очень неплохо,
Холодный на вкус и тяжелый на ощупь.
Мычали стада, вдалеке и с акцентом,
И сумерки падали как по команде,
И росчерк дороги…) Ваш образ бесценный
Возил я с собою в жилетном кармане…
1931
Глеб Вержбицкий
Вырезал несколько слов
На березовой белой коре.
В глубине заповедных лесов
Умирают легко на костре.
Полотняный мешок у бедра.
Голубые глаза горды.
Только кто-то плеснул из ведра
На горящие угли воды.
На ладонях кровавый след,
И молитвой его не смыть.
Может быть, через тысячу лет
Люди будут иначе жить.
На березовой белой коре
Вырезал день и час.
И хотел умереть на костре.
Но костер золотой погас.
* * *
Тревогу, голод — всё на слом,
В глухие стены переплета.
Историк, горбясь над столом,
Начнет неспешную работу.
И каждый выстраданный день,
Глубоко спавший по архивам,
Положит на страницы тень
Тяжелым вычурным курсивом.
Таблицы, цифры и слова,
Исписанной бумаги ворох.
Простая строгая канва
Для циклопических узоров…
Историк, больше приготовь
Чернил и перьев для работы.
На камни пролитую кровь
Замкни в тугие переплеты.
* * *
Голову казненного на блюде
Городу за пляску протяни.
Жестким камнем вымостили люди
На землю уроненные дни.
Намочила ты на эшафоте
Алой кровью шелковый платок.
Только книга в тесном переплете
Уместила, что сказал пророк.