— Вот в таком виде и подадим в городовой суд, — заметил Хлебников, когда закончил чтение.
— А ежли не примут во внимание?
— Тогда в Совет Главного управления.
— А если там без последствий?
— Останется Сенат. Поглядим — кто кого осилит! Ну что, к чайку, Иринарх Артемьевич?
— Я свое, вы свое, привычку, как рукавичку, не повесишь на спичку!
Они расстались, довольные друг другом.
Бутин слышал, что какой-то чиновник Хлебников подал жалобу в городовой суд, а потом в Совет, по слухам, в защиту Бутина. Хлебникова он не знал, тот не был ни кредитором фирмы, ни даже поверенным кого-либо из них. Но какое-то беспокойство обнаруживалось в поведении Звонникова, Михельсона, Коссовского и других членов администрации: чудак, никому не известное лицо, нигде не значится, твердит о беззаконости нынешней администрации, подает в суд прошения, составленные толково, логично, грамотно, по всем юридическим правилам, а с ними, с администраторами, и знаться не хочет. Подсылали к Шилову, к Фалилееву, к Большакову, к самому Бутину, под разными предлогами и под разными личинами: то губастого Цымерского, то дельного, но трусоватого горбуна Шубина, то полузнакомых благостных старцев, то бедных вдовиц, выпрашивающих благомилостыню и выспрашивающих то да се, — не в одиночку же самозваный стряпчий пошел войной против могущественной администрации! А вот Иринарха, затеявшего этот хитроумный маневр, выследить не догадались!
И вдруг Хлебников исчез.
Все тихо, ясно, все прошения старичка отклонены, угомонился, должно, малоумок, безрассудная голова.
Иринарх приходил в контору трезвый, как стеклышко, его заплывшее лицо разгладилось, нос посветлел, но сам он был весь нетерпение, все у него из рук падало, он бросался зверем к каждой почте, куда-то уходил, приходил, снова уходил.
И вот ранним утром врывается к полуодетому Бутину, размахивая полоской бледно-голубой бумаги:
— А ну, брат, прочитайте. Это похлеще вашего Эмара! Весточка из Питера!
Не веря своим глазам, Бутин прочитал доставленный телеграфом текст: «Учрежденная по делам Торгового дома братьев Бутиных администрация упразднена решением Сената вследствие ее незаконности. Хлебников».
— Иринарх, — сказал Бутин сдавленным голосом. — С этим нельзя шутить. Это вам не забавы в трактире «Саратов». Именем Сената незаконно может воспользоваться только кандидат на каторгу. Найдется ли в Иркутске человек, который поверит такому сообщению никому не известного лица?
— Я верю каждому слову. Вот она, ваша пропавшая тысяча — в этой телеграмме! Возвернется мой Хлебников из Петербурга и расскажет, как он «шутил» с Сенатом! Поздравляю, брат. С вашего позволения, я пойду освежусь.
О телеграмме уже знал весь город. Кто смеялся, кто бранился, кто пожимал плечами, — Бутин был прав: телеграмму прозвали «записками сумасшедшего».
Но через неделю генерал-губернатор Восточной Сибири Анучин получил указ Сената, подтверждающий слово в слово сообщение Хлебникова. А еще через короткое время вернулся из долгой поездки и сам Хлебников.
Иринарх стал тянуть его к Бутину, однако почтарь-юрист отказался, ссылаясь на усталость и недомогание. Вздохнув, пришлось Иринарху пожертвовать щедрым застольем и обильной выпивкой у брата, и он потащил Бутина пешим ходом к спасителю фирмы в Знаменское. Пешим, так как Хлебников, вопреки нездоровью, не любил ездить в экипажах и не терпел, когда к нему приезжали на лошадях. Возможно, из-за своих кошечек, как бы их не стоптали. «Ну и что, каждый своей причудой живет: кто любит попа, кто попадью, кто попову дочку, лишь бы другим не во вред». Бутин был хороший ходок, по приискам, заводам и соляным разработкам, по тайге всю жизнь маялся, — за полчаса на крыльях сенатского указа они достигли проулка за Знаменским монастырем и были радушно приняты хозяином дома, пятнадцатью кошками и попыхивающим на столе самоваром.