Один раз женщины затеяли пригласить его на праздник. Попросили — может быть, вы как-нибудь вырветесь? Стол уже будет накрыт…
И он пришел. Но в самый разгар веселья за ним явилась супруга. Уже вино разлили по фужерам… Она как взялась за края скатерти, как рванула — все на пол… И мужа увела.
Остались женщины и без Александра Кузьмича, и без угощенья.
Так вот, поселили меня дядя с тетей в коридорчике. Как там было холодно! Вода в ведре стояла ледяная. А я и так намерзлась в Сталинграде, поэтому особенно страдала.
И еще я голодала. Дошло до того, что объедки поднимала на базаре. Карточки свои мы сдавали в техникум, и раз в сутки нас кормили. Давали только обед. Утром встаешь голодная, идешь на учебу и сидишь восемь уроков — четыре пары по два часа. Потом бежишь в столовую получить суп. В этой миске было всё, все наши «талоны». Не рыба даже, а кости рыбные плавали в супе — успевай их только выплевывать. И перловка. Хлеб я берегла на ужин, иначе не заснешь.
А дядя, оказывается, написал заявление, что к нему приехала племянница из Сталинграда: раздетая, разутая, лишившаяся в войну всего. И ему выписали по пятьдесят килограмм сахарной свеклы, картошки, и много чего другого. И все это было спрятано в лари. Все заперто. Уйдут дядя с тетей на футбол — я подойду, замки потрясу. Сахарная же свекла — она сладкая как мед… Мне так хотелось хоть кусочек… Но замки большие, надежные… Я их потрясу и отойду.
Как-то раз я зашла в их комнату — там были голландка и плитка. Я хотела налить из чайника горячей воды. Так тетя меня ударила между лопаток и вышвырнула в коридор. Пришлось зачерпывать воду из ведра, что стояло в моей комнате. Я хотела запить свой кусок хлеба. А в этой воде плавал лед.
…А потом они захотели, чтобы я обрезала косы. Мне бабушка в войну их сберегла — мазала голову керосином. Бельевые вши были, а голова — чистая. И тут… эта… требует… чтобы завтра же кос не было. Сколько можно издеваться?
— Нет — говорю, — Не обрежу.
— В чужой монастырь со своим уставом не ходят! Не хочешь слушаться — так пока пароходы не встали, отправляйся домой, в Сталинград, — отвечают мне.
А куда я поеду — от бывших одноклассников я уже отстала. Идти бутылки мыть на завод?
Тогда я пошла к директору техникума, рассказала ему о своем положении, и попросила место в общежитии.
Но общежитским тоже приходилось несладко. Углы строения промерзали, постельные принадлежности, которые выдавали студентам, не вещи — слёзы. Одеяла тоненькие, байковые… Лишь крепкие здоровьем ребята и девушки могли освоиться с таким бытом.
Директор посоветовал мне найти место на частной квартире. Пообещал платить за меня 50 рублей в месяц и давать хозяевам два кубометра дров.
И такое место нашлось. Мне попались замечательные люди. Он — капитан милиции, она — домохозяйка, и больная девочка у них, которой врачи давали лишь несколько лет жизни. Отнеслись они ко мне, как никто из родственников не относился.
Койку я сама выбрала. За печкой — там тепло.
Сперва хозяева меня подкармливали — садились есть и мне наливали. Потом предложили: «Отдавай нам карточки, будем питаться все вместе». Им из деревни привозили мясо, пшено… Я каждый год — до сих пор — отмечаю 28 октября, день, когда к ним перешла. Без них я бы в Астрахани погибла.
Мне и другие добрые люди встречались. Иду по улице, снег с дождем, а на мне тети Полины туфли-лодочки. Она 39-й размер носила, а у меня 34-й, наверное. Туфли с ног сваливаются, размокли.
Навстречу дядечка:
— Девочка, да кто же в такую погоду ходит в туфельках?
— Я из Сталинграда, у меня больше ничего нет.
— Ну, зайди ко мне.
Он оказался сапожником, у него был свой киоск. Помог мне с обувкой.
Еще я не могу не сказать о своем друге. В Сталинграде, совершенно случайно — мы ехали вместе с подругой — я обратила внимание на юношу. Красивый, и на нем была такая фесочка с кисточкой.
— Аля, не знаешь, кто это? — спрашиваю.
— Это же Петр Степаненко.
Его отец был директором ликеро-водочного завода. А сам Петр напоминал главного героя фильма «Тимур и его команда» Я этот фильм смотрела раз двенадцать, и без памяти влюбилась в Тимура.
Видно подруга потом о чем-то проговорилась — Петру или его товарищу. Но они ко мне пришли — Гера и Петя.
— Когда ты едешь в Астрахань? — спрашивают.