Случилось все это давным-давно. И протокола сам я не читал, знаю о нем только то, что мой доверенный пересказал. Но он, быть может из страха, читал его очень внимательно, кое-какие мысли из рассказанного так типичны для будущего д'Артеза, что изложение, надо думать, соответствует оригиналу. Для вас же протокол представляет особый интерес, вы сможете установить, что форма допроса и вытекающие из него недоразумения с тех пор ни на йоту не изменились. Допрашивающий мог с равным успехом быть и господином Глачке. Не называется ли это на вашем профессиональном языке "установление истины"? Ну, вот видите! С чем вас и поздравляю.
Для меня из этого вытекает единственная истина: мы избавляем хорошую девушку от горькой мысли, что мать ее попросту дура. Да, дура! Я подчеркиваю это, сказать "негодяйка" будет преувеличением. Что же касается вас: не считайте некую истину своей истиной, ибо она вовек вашей не станет.
И на этом покончим с прошлым, которое вас ничуть не касается. Ведь даже наши ошибки не могут служить оправданием тех ошибок, которые вам еще придется совершить.
Итак, вернемся к пресловутому допросу. Он, видимо, протекал приблизительно следующим образом:
Вопрос. Что вы думали, господин Наземан, разыгрывая эту пантомиму?
Д'Артез. Думал? Я давно убедился, что нельзя думать, если хочешь верно сыграть свою роль.
Вопрос. Стало быть, эту пакостную пантомиму сочинил кто-то другой?
Д'Артез. Этого и сочинять не надо, как только выходишь на сцену, все получается само собой.
Вопрос. Но декорации! Кто придумал декорации?
Д'Артез. Так декорации же все налицо. Их и придумывать незачем.
Вопрос. Вы вообще-то понимаете, в какое положение поставили себя?
Д'Артез. О да, уже давно.
Вопрос. Давно? С каких же пор?
Д'Артез. С точностью до одного дня я, пожалуй, не могу сказать.
Вопрос. Хотя бы приблизительно.
Д'Артез. Думается, лет с четырнадцати или пятнадцати. Но этого, будьте добры, не записывайте.
Вопрос. Почему же это не записывать?
Д'Артез. Потому что все могло быть и раньше.
Вопрос. Как так? В те годы и партии еще не существовало.
Д'Артез. Просто ее так не называли, но существовать она всегда существовала. Надо возможно чаще указывать на это обстоятельство.
Вопрос. Полагаю, подобные вопросы лучше предоставить министерству пропаганды, господин Наземан. Кто или что натолкнуло вас в те годы на эту идею?
Д'Артез. Но это, простите, не идея. Это действительность.
Вопрос. Не будем спорить о словах. Что послужило для вас в те годы или сегодня поводом видеть действительность, как вы ее называете, именно в таком свете?
Д'Артез. В один прекрасный день это замечаешь. К сожалению.
Вопрос. К сожалению?
Д'Артез. Да, на первых порах это нелегко.
Вопрос. И вы поэтому стали комическим актером?
Д'Артез. Терпеть не могу, когда меня так называют. Когда я на сцене, я нисколько не шучу. Но публика хохочет, я за это не в ответе.
Вопрос. Вернемся к интересующей нас пантомиме. Ваша жена просила вас не играть эту пантомиму. Верно?
Д'Артез. Моя жена в положении.
Вопрос. Нам это известно. Можете быть спокойны, к ней отнесутся с величайшей бережностью. Тем более что жена ваша, как мы считаем, лучше знает свои обязанности по отношению к государству и народной общности, чем вы. Почему же вы ее не послушались?
Д'Артез. Я как раз послушался. Ребенка она родит от меня.
Вопрос. Я бы считал, господин Наземан, что вам не следует разыгрывать и здесь комедию. У нас она успеха иметь не будет.
Д'Артез. Вот видите! Вот видите!
Вопрос. Сделайте одолжение, не перебивайте меня. Ваша жена, как она утверждает - и мы ей полностью верим, - обратила ваше внимание на то, что упомянутая пантомима означает поношение фюрера. И не пытайтесь разыгрывать тут простачка.
Д'Артез. Поношение? Но ведь имитировать голос человека вовсе не значит поносить. Тем более голос фюрера. Напротив, его надо как можно чаще слушать. Вот если б я плохо его имитировал, тогда, что и говорить, это было бы чем-то недозволенным. Я, милостивый государь, тот же час уничтожил все до единой пластинки, на которых, как мне показалось, голос фюрера не удался. В присутствии моей жены и чтобы ее успокоить. Разве она не сообщила вам это? Я подошел к работе в высшей степени самокритично. Репетировал целыми днями, чтобы не сфальшивить, воспроизводя голос фюрера. А это трудно. Будь вы актером, вы бы понимали, как это несказанно трудно. А я все снова и снова репетировал дома, в моей комнате, где же мне еще репетировать? Никто не должен был слышать неудачную имитацию. Только жена, конечно же, слышала все. У нас тесная квартира. Она пришла из кухни и слушала из коридора, как я репетирую. От этого никак нельзя было уберечься. Но в скромности моей жены можно быть абсолютно уверенным, я в этом руку даю на отсечение. В конце концов я вышел к жене в коридор. Дверь я притворил, создавая, как вы понимаете, определенную дистанцию. А в комнате завел патефон и пустил пластинку. Я сам перепугался, до того мне наконец-то удалась имитация. Голос звучал так, будто фюрер сидит у меня в гостях и произносит: "Провидение!" Жене я сказал, и она может это подтвердить: "Чем же мы его угостим? Ведь он вегетарианец".
Вопрос. Неужели вы думаете, что этому вздору кто-нибудь здесь поверит?
Д'Артез. Но он и правда вегетарианец, об этом много пишут.
Вопрос. А для чего вы изобразили на сцене германское приветствие?
Д'Артез. Вот тут вы правы, жест я не отработал, это была чистейшая импровизация. Когда я оказываюсь перед портретом Гитлера, меня внезапно осеняет мысль: "Доставь жене удовольствие" - и тут я вскидываю руку. Разве это было оплошностью?
Вопрос. А почему приветствовали портрет с саксонским произношением?
Д'Артез. Тут я допустил ошибку, актеру это не простительно. Но я родился в Дрездене, и, когда волнуюсь, в моей речи вновь прорывается привычное произношение. Как видите, я все по чести задумал. Пусть как актер я и допустил ошибку, но она лишь доказывает, что весь народ стоит за фюрера, и в том числе и саксонцы.
Вопрос. Уж не подвергаете ли вы сомнению нашу избирательную систему?
Д'Артез. Какие тут могут быть сомнения, она известна всем и каждому.
Вопрос. Да понимаете ли вы, что играете с огнем?
Д'Артез. С огнем? Эта роль мне внове. Придется хорошенько ее отрепетировать.
Допрашивающий. Этого довольно.
Похлопав свой безголовый манекен по плечу, Ламбер спросил:
- Не так ли, друг мой, этого довольно?
В самом деле, этого довольно. Остальное - лишь нежелательные последствия.
НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ
Как случилось, что человек явился для оформления личности ровно двенадцатью часами раньше, чем было запрограммировано? Чтобы предотвратить в будущем подобные весьма досадные для обеих сторон казусы, мы полагаем необходимым и даже считаем своим долгом довести этот случай до всеобщего сведения.