Джефа провести было труднее. Однако он произнес слова, которые Мишель ждал от него. Теперь было ясно, отчего, несмотря на все его усилия, они отказывались совсем впустить его в свой круг: он был неискренен.
Ему была достаточно хорошо известна манера Джефа и его приятелей выражаться, чтобы должным образом оценить смысл этого слова. Речь не шла об искренности во время разговора. То же слово Джеф употреблял и в другом значении. Он мог бы, например, сказать, что Мишель не отличается прямотой характера, что ему нельзя доверять и что он способен, вопреки чужим и своим собственным интересам, идти извилистым путем.
- Отчего же я неискренен?
- Разве сам не видишь?
- Потому что бросил старика?
Неужели Джеф, непременный участник всех грязных махинаций в Колоне, станет упрекать его за отсутствие благодарности к патрону, которого сам именовал старым кайманом? Или в отсутствии сердечности?
- Я говорю, что ты неискренен, потому что ты неискренен. Скажем, сейчас ты сам не знаешь, на какой ноге танцевать. Ты пришел к нам, потому что не к кому было идти. Но ты неискренен с нами. Наступит день, когда ты станешь говорить о нас те же гадости, какие говоришь о своем патроне.
- Я не говорю гадости.
- Но ты же оставил его подыхать одного.
- У него достаточно сил, чтобы справиться и без моей помощи.
На мгновение его пронзила неожиданная мысль. Ему показалось, что хитрый великан сам вызвал его на объяснение, и теперь вел игру в нужном направлении, то есть затеяв разговор о Фершо.
Всю жизнь он попадал в подобные ситуации. Интуиция его не обманывала, но он отказывался прислушаться к ней, увлекаемый собственным темпераментом, а может быть, по молодости лет.
- Если бы вы его знали...
- Обрати внимание, я ни о чем тебя не спрашиваю.
Джеф презирал его-Моде был совершенно уверен. И это как раз больше всего мучило его. Подобно Фершо, тот обнаружил у него неприятные черты характера. Но Фершо не демонстрировал свое презрение, а лишь становился печален.
Теперь Мишель еще лучше понял, что общего было между этими двумя людьми: оба отличались прозорливостью, холодной прозорливостью и видели его нутро, обнаруживая вещи, которые Мишель не хотел никому показывать. И тем самым походили на его мать, которая не давала спуску, уличив сына в грязных или двусмысленных поступках.
Красный от стыда, он непременно хотел оправдаться, любой ценой завоевать уважение бывшего каторжника.
- Я уверен, вы способны хранить тайну...
- Ты так думаешь?-насмешливо спросил тот, размещая разноцветные флажки по фужерам для шампанского на полках.
- Знаете ли вы, кто такой этот, как вы его называете, старый кайман? Это Дьедонне Фершо.
На какое-то мгновение рука Джефа замерла, но ненадолго. Освободившись от трех американских флажков, он обернулся:
- Великий Фершо?
Его слова не пришлись по душе Мишелю. Величие Фершо как бы подчеркивало его собственную незначительность. Неужто его станут попрекать тем, что он дурно обошелся с таким человеком?
Джеф задумался. Мысли его витали далеко. Он словно позабыл о своем собеседнике. С его вялых губ слетело привычное для него слово:
- Вот дерьмо!
Но адресовано оно было не Мишелю, ни, тем более, Фершо. Даже напротив. Оно имело отношение к жизни, к судьбе.
Джеф был действительно потрясен открытием. Он машинально налил себе спиртного и залпом проглотил его, вытерев губы грязной тряпкой.
- Как же получилось, что ты с ним? Как удалось Мишелю связать свою судьбу с великим Фершо? Вот что его интересовало.
- Я уже был в последнее время его секретарем во Франции. Не знаю, следили ли вы за делом?
- По газетам.
- Он ни за что не хотел уступать. Брат посоветовал ему уехать в Латинскую Америку, куда заранее перевел деньги.
Говоря так, Мишель пытался защитить себя.
- Я думаю, его гордыня...
- Ты о чем?
- Я думаю, его гордыня оказалась сильнее. Но разразилась катастрофа. Было возбуждено уголовное дело. Брат покончил с собой. И вот однажды ночью в Дюнкерке...
- Он увез тебя с собой?
Джеф смотрел ему прямо в глаза с каким-то непонятным выражением. Похоже, что в его взгляде был гнев.
- Он спросил, хочу ли я ехать с ним в изгнание. Он был одинок и несчастен...
- Шутишь!
- Уверяю вас. Конечно, может показаться, что такой человек, как он... Но я знаю его, я, наверное, один знаю его. Я не был свидетелем того, как он вел себя в Африке. Крах состарил его. Он почти умолял меня...
- Вот дерьмо!-казалось, повторил Джеф.
Ну и дерьмо же эта судьба, если она толкает такого человека, как Фершо, заискивать перед Мишелем, чтобы он остался с ним. Джеф не стал щадить его. Он словно решил его выпотрошить до конца.
- У него еще были деньги?
Это означало, что его хотят обвинить в том, будто он последовал за патроном из корысти. Так ли все было на самом деле? Не совсем. Но все равно, никто ему не поверит.
- У него осталось около пяти миллионов да бриллианты, мешочек с неограненными бриллиантами. Их украли во время переезда. Мы сели на испанское грузовое судно, направлявшееся в Карибское море. Капитан явно порылся в наших вещах. Уверен, что он...
- Во всяком случае, не ты. Дальше?
- Мы месяц прятались в Тенериффе, затем на греческом судне добрались до Рио-де-Жанейро. Как раз в тот момент начался процесс. Но судили его не за финансовые дела-таких обвинений ему не предъявляли вовсе. В суде присяжных слушалось дело об убийстве трех негров. Вы в курсе?
Джеф лишь пожал плечами. Конечно, он был в курсе! Мог ли кто еще лучше него понять эту историю?
- Постепенно шумиха стихла. Враги братьев Фершо, возбудившие дело, или те, кто подталкивал колесо, добились того, чего хотели. Компании были переданы под опеку управляющего. В настоящий момент они вполне процветают. Суд присяжных, однако, не признал его права на самооборону, но согласился признать смягчающие обстоятельства. Таким образом, Дьедонне Фершо приговорили заочно лишь к пяти годам каторжных работ.