Мишель пытался понять.
- Головки негров стоят не так дорого, как другие,- обронил Джеф, словно такого объяснения было достаточно.- К тому же стариков спрашивают чаще, у них более выразительные лица... Говорят, что их легче коптить.
- Суска?
- Я этого не сказал. Шестью месяцами раньше та же эпидемия случилась на другой стороне канала, в Панаме. Говорят, что Суска тогда жил там.
- Не понимаю, к чему вы клоните?
- Так... Рассказываю истории, правдивые истории... Чтобы пояснить, как трудно сказать, на что способен Суска, а на что нет. В то время, когда были обнаружены три обезглавленных трупа в Колоне, он проживал в сарае, сбитом из старых досок и покрытом толем, в самом конце пляжа, немного подальше рыбачьей деревни, там, где сбрасывают нечистоты и шкуры животных... Никто не мог похвастаться, что хоть раз побывал в его сарае. Он забрасывал камнями негритят, когда те приближались к нему... Так вот, однажды к нему вздумала наведаться полиция...
- Ну и что?
Джеф обернулся, взял бутылку, наполнил две рюмки и добродушно продолжал:
- Ничего... Что бы ты хотел узнать?.. Когда полиция пришла, сарай горел... Прекрасно горел - наверняка внутри был бензин или нефть. Все сгорело дотла... Совершенно!.. А те, что утверждали, будто нашли на пепелище человеческие зубы, лгали - иначе полиция давно бы арестовала Голландца, правда?.. А он ведь по-прежнему на свободе... В общем, никому неизвестно, где он и что делает. Есть люди, которые, увидев его, переходят на другую сторону улицы...
Все это наверняка имело какой-то смысл. Но какой? И существовала ли связь между тем, что рассказал Джеф, и тем, что Мишель сказал ему о Голландце?
- В общем, вы не знаете, давал ли ему Фершо поручение, но считаете, что Суска способен...
- Помалкивать! Сегодня людей, способных держать язык за зубами, встретишь нечасто. Мне удавалось без особого труда вызвать иных на разговор (сие наверняка относилось к Мишелю, такое презрение звучало в голосе Джефа), но Суска, если и обращался ко мне зачем-то, то лишь, чтобы попросить выпить... Как поживает твой кайман?
- Как обычно.
- Ну что ж, продолжай!
И Джеф принялся протирать стекла за белой испанской полкой, выставив оттуда бутылки и сняв флажки.
На другой день, когда он встретил Рене, направлявшуюся к парикмахеру, та его спросила:
- Что ты сделал Джефу?
- Почему ты спрашиваешь?
- Ты сказал ему что-нибудь?
- Ничего. Не понимаю. Почему ты так решила?..
- Наверное, я ошиблась.
- Объясни мне.
- В самом деле, отчего бы мне не рассказать? Я спустилась вниз. Он был один в кафе. Я почувствовала, что ему что-то надо от меня. "Послушай, Рене,- сказал он.- Ты хорошая девушка. Мы ладили всегда друг с другом. Я ничего не говорил, когда ты стала жить с Мишелем, я даже тебя немного поощрял, потому что тебе надо было встряхнуться. Теперь я дам тебе добрый совет..."
- И что за совет он тебе дал?
- Ты не рассердишься? Обещаешь не требовать от него объяснений?
- Говори.
- Понимаешь, не в моих интересах ссориться с ним. Тогда мне пришлось бы вообще отсюда уехать.
- Что он сказал? - настойчиво спросил Мишель, с нетерпением стукнув ногой.
- Не бог весть что. Посмотрел в глаза, как поступает всякий раз, когда хочет придать особое значение своим словам. Положил руку на плечо и, покачав головой, проворчал: "Брось его!"
Щеки Мишеля вспыхнули, как от оскорбления или серьезного обвинения. Не зная, что возразить, он пристально смотрел в землю. Рене уже жалела о своей откровенности и попробовала свести все к шутке.
- Понимаешь, я не придаю этому никакого значения, но хотела бы знать, не разговаривали ли вы о чем-нибудь.
Рене могла сколько угодно брать его под руку, разыгрывать веселье, он чувствовал, что слова Джефа произвели на нее впечатление, что душа ее больше не лежала к нему.
7
Наморщив лоб, бледный полуголый старик, лежа в шезлонге и закрыв глаза, уносился далеко в поисках своего прошлого. Старательно продиктовав несколько фраз, он затем повторял каждое слово, словно опасаясь, что по чьей-то злой воле его могут лишить драгоценного смысла. Только исчерпав очередную порцию воспоминаний, он двигался дальше, но подчас так долго отсутствовал, что тело его с безжизненно повисшими руками, вцепившимися в подлокотники кресла, казалось совершенно бесплотным.
Тогда Мишель, отложив в сторону карандаш, некоторое время ждал, прежде чем поднять голову. Уже два-три дня стояла гнетущая жара. Сезон дождей задерживался. Все вокруг, даже животные, чувствовали, что в неподвижном небе, через которое пробивалось вечно бодрствующее солнце, творится что-то неладное. Дождя ждали с минуты на минуту. Обезумевшие насекомые наталкивались на стены и озлобленно кусались. Иногда казалось, что вот-вот хлынет ливень. Неизвестно откуда налетевший ветер поднимал с земли пыльный вихрь, похожий на циклон. Но, едва достигнув первого перекрестка, обессиленно падал. Спокойное море было, однако, белым от пены.
В углу веранды Марта повесила на защипках сушить две промокшие с утра сорочки Мишеля.
Он писал механически, не вникая в слова, которые ему диктовали, будто набрасывая покрывало на свои мысли, которые звучали, как затухающая радиоволна, после чего внутренние голоса слышались еще более отчетливо.
Арика... Икике... Кальдера... Ла Серена... Все решалось там. Дражайшая донья Риверо выиграла партию. Они жили теперь вместе в просторном доме в окрестностях Вальпараисо, богатой американке демонстрировалось все самое лучшее в Чили.
Как же писала Гертруда Лэмпсон? Письмо лежало в кармане, но Мишель знал его наизусть.
"Это настоящий праздник с утра до вечера и с вечера до утра. Для нас часто день превращается в ночь, а ночь в день. Как жаль, милый мальчик, что вас нет здесь. Ведь вы так любите праздники..."
Откуда она знала, что он любит праздники? Впрочем, письмо не имело значения. Важны были не слова. Вернее, слова необязательно должны были иметь определенный смысл, занимая свое место в фразе. Напоминая брызги фонтана, устремленные к солнцу, они подчас сталкивались, распадаясь и превращаясь в призмы, жемчужины, бриллианты. Не играли ли эти самые капельки, падающие вниз и вздымающиеся вверх, словно потеряв силу тяжести, какую-то торжественную мелодию?