— Это он. Это он, тот самый.
Таксист даже приподнялся с места от вожделения. Следователь смотрел на меня внимательно. На таксиста не смотрел. Следователь смотрел на меня внимательно и с интересом, но «снимать допрос», как говорили в нашей молодости уголовники, не торопился. Потом он посмотрел на таксиста, посмотрел снисходительно, и сказал:
— Ну, теперь повторите, как всё случилось.
— Так и случилось, как я сказал, — ответил таксист, не глядя в мою сторону.
— Впрочем, — побарабанил следователь по столу, — впрочем, расскажите, как здесь оказались.
Следователь сидел в мундире с лейтенантскими погонами, он барабанил по столу задумчиво и как-то отрешённо, словно то, что он услышит, его не интересовало. Это был один из двух, что следовали за нами некоторое время по Бородинскому полю. Так что следователем он был в полном смысле этого слова и тогда и теперь.
— Вы понимаете, гражданин начальник, — начал таксист, приняв неприступный вид.
— Вы ведь ещё не осуждённый, — поправил таксиста следователь, — вы всего лишь потерпевший...
— Так оно и есть, так оно и есть, — засеменил словечками таксист, — но всё же вроде как-то бы так привычней. Как это в кино обыкновенно к вам обращаются.
— Так в кино к нам обращаются только бывалые уголовники, — усмехнулся следователь, — обыкновенные же законопослушные граждане обращаются к нам иначе.
И лейтенант опять побарабанил пальцами по крышке своего стола, обыкновенного, плохо склеенного, обшарпанного и следователю изрядно надоевшего. И было ещё ощущение, что лейтенант куда-то торопится, думает о чём-то своём, о другом.
— Значит быть, товарищ гражданин лейтенант, — начал таксист задумчиво, — вызвали меня из парка до Можайска...
— До Бородинского поля, — поправил следователь.
— До Бородинского поля, гражданин товарищ лейтенант, — поправился таксист, — я прибыл на вызов. По адресу. Жду, жду, жду... Никто не выходит. Пошёл по номеру квартиры. Поднялся на этаж. Позвонил. Мама родная! — таксист схватился за голову. — Дым коромыслом. Шумят. Кричат. Ругаются. Мат до потолка. Смотрю, двое в углу друг друга шахматной доской утюжат. Аж доска лопается. Я испугался, но спрашиваю: «Вы такси вызывали?» Они со мной и говорить не хотят. О каком-то маршале спорят или о принцессе какой-то. А сами всё матом, матом. Да друг друга за волосья. «Иди, — говорит хозяин, — отсюдова, пока душа жива. Я сам не знаю, жив ли сегодня останусь». А этого самого, гляжу, на диване какой-то мужик в галстуке форменным манером — душит за самую глотку, аж пена у него изо рта течёт. Ну, думаю, он ему здеся карачун сделает. — Таксист всё более и более входил в раж, из него неслось всё это как бы без усилия. Он говорил и явно верил во все свои слова. — Я этак из-за спины хозяина вывернулся, в комнату проскользнул и — к дивану. Схватил его за ноги да из-под удушителя тащу, вытаскиваю за ноги. А сам думаю: хучь бы он не задохнулся, хучь бы жив остался в берлоге этой дикой. Как в лесу каком.
Таксист говорил, нет, даже он не говорил, а пел, пел как петух, вдруг ставший соловьём и влюбившийся в это новое своё состояние. Лейтенант с явным вниманием смотрел на таксиста и всё более и более приходил в изумление.
— Я ему кричу: «Беги, спасайся из этой могилы!» — всё громче и громче возглашал таксист. — А сам за ноги с дивана стаскиваю. А он, бедолага, пьяный весь, только и шепчет мне, обессилевший: «Утащи меня отсюда, дорогой товарищ. Век помнить буду. Всего озолочу. Только высвободи меня от етого Кучума — императора Наполеона етова.
«Почему же он, следователь, начинает с этого прохиндея? — подумал я. — Ведь показания должен давать я, и совершенно не в присутствии потерпевшего». Я сразу понял, что этот пройдоха что-то натворил или попал в какую-то нелепость. Если бы он попал в катастрофу, его не было бы сейчас в участке или же он был бы в больнице. Может быть, его, опившегося, ограбили, просто забрали все заработанные деньги. Но в этом случае он, будучи очень выпившим, в милицию обращаться не стал бы. Правда, тот факт, что его уже третьи сутки держат в предварительном заключении, говорит о чём-то более серьёзном, чем простое задержание. Показания предварительные, правда, я вчера дал и сообщил, в какой компании я был, кто вызывал такси, дал телефон и адрес места нашего собрания... Но что-то странное было в этом полуофициальном пребывании моем здесь, в милицейском участке, почти на самом Бородинском поле. Размышляя и плохо понимая, что происходит, я даже уклонился от слушания моего злосчастного таксиста, который выступал так браво и так сверкал своим золотым зубом, что всё это начинало походить на какое-то дикое представление. Мне даже стало казаться, что таксист снова пьян или же не выходил из этого состояния.
— Вы понимаете, дорогие товарищи, — почти кричал он, театрально размахивая руками, — ён ко мне из-за спины в полной темноте лезет и за волосья тянет. А потом прямо за горло ухватил и душит. Я ему кричу: «Ты штё ето, салатан проклятый, меня убить хочешь? Да я тебя самого в Могилёвскую губернию спроважу! Я тебе!» Короче говоря, я его ухватил за шиворот, дверца на ходу сама по себе приоткрылась — она слабая, подремонтировать не успел, — да и выкинул на дорогу етого гадёныша. Ну а машина, конечно, в етот момент у меня без рук была оставлена, ну и в берёзу-то и угодила на скорости. С дороги-то сошла. А у меня выбора не было. — Таксист как-то враз успокоился и вдруг насторожился за столом.
Дело в том, что резко зазвонил телефон. Следователь слушал молча, иногда кивал головой в такт размеренным словам, в чёрной трубке клокочущим. Лицо у следователя было совершенно спокойным.
— Гражданин начальник, вы сами посудите, что мне одному беззащитному было делать при грабеже на ночной дороге...
Таксист просительно протянул руки к следователю.
— Пройдёмте, — сказал следователь, поднимаясь из-за стола и одёргивая китель да застёгивая вылезшую было из петли верхнюю пуговицу. Он прошёл к двери, приоткрыл её и крикнул:
— Дежурный! Уведите задержанного.
Таксист грозно глянул на меня, высоко и почти надменно поднял брови и блеснул своим золотым зубом в многозначительной улыбке.
Я вышел за следователем, прошёл вдоль густо пахнущего застарелой уборной коридора и по старчески охающей деревянной лестнице поднялся на второй этаж. Следователь подвёл меня к двери, обитой коричневым дерматином. Ручка на двери была старинная, бронзовая, мутно сияющая. Заметив мой внимательный взгляд, скользнувший по ручке такой внушительной, следователь пояснил:
— Ручка из усадьбы, из дома Петра Тимофеевича Савёлова, владевшего лет двести назад здесь неподалёку сельцом Бородино. Майор Ряшенцев Василий Васильевич, сам отменный краевед и любитель старины, весьма неравнодушен к подобным примечательностям.
Следователь открыл дверь с тяжёлой ручкой от стольника Петра Тимофеевича Савёлова и пропустил меня вперёд предупредительным жестом правой руки:
— Прошу вас.
Я шагнул вперёд и увидел перед собой средних лет мужчину, в слегка пообвисшем на животе мундире, с погонами майора. Склонив голову и свесив низко над столом гриву серых рассыпчатых волос, майор что-то писал и потряхивал головой, как в лёгком тике. И какой-то мужчина среднего роста в сером, хорошо сшитом спортивном пиджаке и в брюках умеренной, но элегантной ширины стоял лицом к раскрытому двустворчатому окну, спиной к двери.
Майор сидел фактически за двумя столами, они составлены были буквой «Т».
— Прошу вас, присаживайтесь, — продолжая писать, указал левой рукою майор на стул по левую от него сторону продольного стола.
Я присел.
Следователь сел на стул, стоящий рядом. Он сел и опустил веки, высоко подняв брови.
— Будьте как дома, — добавил майор, продолжая писать.
Я осмотрелся. Было здесь всё так, как бывает во всех кабинетах начальников всех провинциальных отделений милиции нашей страны от Балтики до Тихого океана. За окном шумела и с блеском летела по ветру осенняя листва. Синее небо сияло в раскрытые рамы двустворчатого окна. И что-то странное было во всей этой ситуации.
— Вот здесь, — продолжая писать и перелистывая какие-то бумаги, сказал майор, — некогда, точнее говоря, чуть более полутора столетий назад сидел на своём стульчике великий русский полководец под защитою почти что целой сотни прекрасных русских пушек. Наполеон сидел напротив, — майор махнул той же левой рукой в левую сторону, — тоже на стульчике и в треуголочке, сидел со знаменитым своим насморком и в ожидании «солнца Аустерлица». Но, как вы знаете, солнца Аустерлица не получилось. — Майор поднял голову и синими весёлыми глазами посмотрел мне в лицо.