После установления в России советской власти Александр Парвус попытался вернуться на родину, но Владимир Ильич, то ли опасаясь разоблачений Парвуса по поводу германских денег, то ли из-за своего негативного отношения к нему, въезд в Советскую Россию коммерсанту запретил. Надо отметить, что когда практически «выпихнутый» в вынужденную эмиграцию Горький обосновался на острове Капри, Парвус небольшими суммами начал возвращать свой долг писателю. В конце жизни Парвус поселяется в Германии, где он, видимо, как «хобби», занимается журналистикой и даже создает институт по изучению мировой войны. Умер он в конце 1924 года, оставив после себя тайну исчезновения весьма любопытных архивов и большей части огромного состояния, а также кучу детей от законных браков и многочисленных внебрачных связей. Вскоре после смерти Парвуса в Берлин приехал его сын от первой жены Евгений Александрович Гельфанд-Гнедин, сотрудник Наркоминдела. А вслед за ним в столице Германии появились и другие многочисленные отпрыски любвеобильного Александра Парвуса. Начался длительный судебный процесс. Результатом этого судебного разбирательства было выделение 100 тысяч марок Гнедину, который передал деньги советскому постпредству, то есть государству. А по тем временам это была довольно солидная сумма. Однако передача денег не спасла Гнедина от ареста в мае 1939 года. Гнедину, в отличие от Кольцова, Бабеля и Мейерхольда выпала более счастливая судьба — он не был расстрелян, но провел долгих 16 лет в сталинских лагерях. В 60-х годах Гнедин начал печататься в «Самиздате» с разоблачениями культа личности. А в середине 70-х издал в Голландии книгу своих мемуаров «Катастрофа и второе рождение».
Вот этого самого Евгения Александровича Гнедина следователи «пристегнули» к затеваемому процессу. Он был очень удобной фигурой — заведующий отделом печати НКИД, хорошо знавший «врага народа» Миронова, довольно близкий сотрудник Литвинова и вдобавок хороший знакомый Кольцова. Ну и, конечно, довольно сомнительное, с точки зрения советской власти, происхождение. Теперь оставалось только заставить Гнедина признаться в шпионской деятельности, естественно, под руководством Литвинова. И начались допросы, о которых Гнедин рассказывает в своей книге.
«Берия и Кобулов посадили меня на стул, сами сели по обе стороны и били меня кулаками по голове, устроили игру в „качели“. Били жутко — наотмашь, требовали, чтобы я дал показания против Литвинова… Я терял сознание, но меня продолжали истязать. Выплевывая кровь из разбитого рта, приходя в себя, продолжал твердить:
— Максим Максимович Литвинов — честнейший человек, верный сын народа и Коммунистической партии…»
Видимо, так оно и было, как пишет Гнедин. Хотя есть одно «но»… Не хочется сомневаться в человеке, прошедшем «круги ада» в кровавых недрах НКВД, но правда есть правда. Из «Дела» Гнедина не видно, что его допрашивали лично Берия и Кобулов. Для них Гнедин был не тем «уровнем». Для подобных дел у Берии имелся обширный контингент заплечных дел мастеров. Возможно, Евгений Александрович чуть-чуть приукрасил свой рассказ для большей убедительности в расчете на западного читателя, которому фамилия Берии могла быть известна. Впрочем, это не так уж важно в сравнении с тем, что пришлось испытать Гнедину.
Вскоре, как почти все, Гнедин был сломлен и дал показания.
ГНЕДИНА-ГЕЛЬФАНД Е.А. быв. зав. отделом печати НКИД от 15–16.V.39 г.
…Позднее я узнал о принадлежности к нашей антисоветской организации М. КОЛЬЦОВА.
Вопрос: Когда и от кого?
Ответ: По непосредственной связи с ним. Впервые о принадлежности КОЛЬЦОВА к антисоветской организации я понял во время одного из его проездов через Берлин в 1936–37 г.г. Неожиданно для меня КОЛЬЦОВ проявил откровенное сожаление и беспокойство по поводу происходящих арестов заговорщиков, но открылся мне КОЛЬЦОВ, как участник антисоветской организации только в Москве, сначала вскользь во время одной из встреч, а затем уже прямо 7 ноября 1938 года на приеме в НКИД.