Кизило: Я присягал и рассказал правду. А вот придут другие, так те еще лучше вам расскажут.
Однако, ответчики желают знать, какой величины была камера, где «стояли» 136 заключенных? Как этот зал? Как четверть зала?
Кизило, вначале сказавший, что она была 12 на 18, опять повторяет эти цифры.
Вюрмсер уверяет, что на такой площади спокойно могут улечься 136 человек. (В публике топот).
— Свидетель сказал нам, что прочел книгу Кравченко по-немецки. Но Кравченко сказал в прошлый раз, что книга по-немецки еще не вышла! — эффектно говорит Нордманн.
Кравченко пожимает плечами:
— Да это же было швейцарское издание, по-немецки! (В публике смех, председатель стучит по столу, жандармы призывают к порядку.) Но Нордманн не сдается:
— В книге Кравченко писал, что все дороги и степи в России завалены трупами…
Кравченко опять вскакивает.
— Почему вы врете? В 1933 г. в деревнях были трупы умерших от голода, в 1939 году никаких трупов не было. Там так не написано! Вы лжец! Вы провокатор!
Жандармы быстро разделяют Кравченко от Нордманна.
Теперь жандарма сажают между Кравченко и Нордманном, у самого свидетельского барьера.
Кизило: Я сказал, что пристреливали на дорогах слабых, а потом говорили, что убит при попытке к бегству.
Председатель: Мы это знаем, мы это видели.
Нордманн: Нам скоро скажут, что Бухенвальд был в Сибири!
Кизило: Все, что я говорю — правда. Я рассказываю об ужасах своих и моего народа. СССР — тоталитарная страна.
Нордманн читает вырезку из канадской газеты о каком-то коллаборанте, французского происхождения. Он хочет провести параллель между этим французом и Кизило.
Председатель: Это уже не вопрос, а начало вашей будущей речи.
Кревсун из Полтавы
Следующий свидетель — Кревсун, родом из Полтавы. Его судьба, быть может, еще страшнее судьбы Кизило: он не был помилован. Он отбыл свое наказание на Колыме.
Крепкий, основательный, с загорелым строгим лицом, он повествует о своей жизни, как если бы дело шло о ком-то третьем. Его обвинили в заговоре против Сталина (он называет статьи, под которые его подвели) и дали 10 лет ссылки в Магадан. Он был на золотых приисках. Работал на морозе в 65 градусов (Вюрмсер удивленно переглядывается со своими адвокатами), а когда вернулся на Украину, то ничего не нашел — ни дома, ни хутора; жена была силой введена в колхоз.
Скитался он по Казахстану, по Мурману, по Сибири.
Председатель: Но почему же с вами так поступили?
Кревсун: Я не знаю.
Мэтр Гейцман: Мы проверим статьи, под которые его подвели.
Теперь адвокаты ответчиков начинают свой обстрел: им надо точно знать, что делал Кревсун в 1941 году, в 1942, 43, 44, 45? Где его арестовали немцы? Когда вывезли?
Кревсун толково объясняет, что привезен он был в Цвикау и там работал на немецком аэродроме. Он хорошо помнит даты и украинские месяцы «грудни, травни, липни, сични», так и летают по воздуху.
Нордманн: Все они бежали от красной армии, но не от немцев. Как он стал свидетелем Кравченко?
Кревсун: Сам написал. В русскую газету. В Германии выходит… (он думает с минуту, напрягает память). «Эхо»! — радостно восклицает он.
Нордманн: г. председатель, я хочу задать еще один вопрос.
Председатель: Только не произносите речей!
Нордманн: Сколько населения было в 1939 году в Магадане?
Ответ Кревсуна тонет в протестующем гуле публики.
Показания журналиста Силенко
Молодой, с веселыми глазами, живым лицом и быстрыми жестами, украинский журналист Силенко, рассказал французскому правосудию о нравах советской печати. Но прежде, чем дать ему слово, председатель, опережая Нордманна, задал ему ставший обычным, вопрос:
— Почему вы бежали от красной армии?
Силенко: Да потому, что Сталин сказал, что все пленные — предатели. Французы, англичане, были в Германии, они вернулись к себе, их встретили чуть ли не как героев. Русским Красный Крест ни одной посылки не послал, русские у немцев дохли с голоду. А вернуться нельзя было — Сталин прямо так и заявил: нам пленные не нужны. Все они — трусы и изменники.
Силенко родился в 1921 году. Время коллективизации для него — время ареста его отца, выселение из родной хаты, блуждание в степи, в снегу.
— В те годы у нас в стране умерло 30 процентов населения. Трупы лежали до весны, на морозе. Колхозники пухли с голоду. А когда все кончилось, поставили на селе памятник Сталину.
Мэтр Гейцман: Расскажите суду о шпионстве в университетах.
Силенко красочно рассказывает, как не только в университетах, но в школах и пионерских отрядах процветает слежка товарищей друг за другом и особенно — детей за родителями. Затем он переходит к своей работе, как журналиста.