Впечатленный этой картиной, я стоял, положив руку на гардину, не зная, то ли войти, то ли удалиться, как вдруг безмятежная фигура содрогнулась, застывшие руки разъединились, неподвижные глаза ожили, она вскочила и, издав удовлетворенный возглас, двинулась в мою сторону.
– Мисс Ливенворт! – воскликнул я, вздрогнув от звука собственного голоса.
Она остановилась и прижала ладони к лицу, как будто мир и все, что она забыла, ринулось на нее после того, как было произнесено это имя.
– Что случилось? – спросил я.
Ее руки тяжело упали.
– Вы не знаете? Они… Они начинают говорить, что я… – Мисс Элеонора не договорила, сжала горло. – Читайте! – Она указала на газету, лежавшую на полу у того места, где она сидела.
Я поднял газету, кажется, это была «Ивнинг телеграм», и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, о чем говорила мисс Элеонора. Я увидел заголовок, набранный крупными кричащими буквами:
Я был готов к этому, скажете вы, предвидел, что до этого дойдет; и все же невольно содрогнулся. Выронив газету, я стоял перед мисс Элеонорой, страстно желая и в то же время боясь посмотреть ей в лицо.
– Что это означает? – часто дыша, произнесла она. – Что это означает? Мир сошел с ума?
Остановившиеся глаза впились в меня, словно она была не в силах охватить разумом всего ужаса подобной несправедливости.
Я покачал головой. Мне было нечего ответить.
– Обвинять меня, – прошептала мисс Элеонора. – Меня. Меня! – Она ударила себя в грудь сжатой рукой. – Ту, которая боготворила саму землю, на которую ступала его нога. Ту, которая сама встала бы между ним и пулей, если бы только знала, какая опасность ему грозит. О! – воскликнула она. – Это не клевета! Это кинжал в мое сердце!
Я был подавлен ее горем, но решил не проявлять сострадания, пока не получу окончательных доказательств ее невиновности, поэтому, немного помолчав, произнес:
– Похоже, для вас это стало большой неожиданностью, мисс Ливенворт. Вы не понимали, к чему приведет ваша упорная скрытность в отношении некоторых вопросов? Вы настолько плохо знаете человеческую природу, что могли вообразить, будто, находясь в подобном положении, можете хранить молчание насчет преступления, не вызвав неприятия толпы, не говоря уже о подозрениях полиции?
– Но… но…
Я помахал рукой.
– Когда вы не позволили коронеру искать у вас подозрительные бумаги, когда… – Я заставил себя договорить: – Когда вы отказались рассказывать мистеру Грайсу, как к вам попал ключ…
Она отшатнулась. От моих слов на ее лик словно опустилась тяжелая завеса.
– Не нужно, – прошептала она, в страхе глядя по сторонам. – Не нужно! Иногда мне кажется, что у стен есть уши и что меня слушают сами тени.
– Так значит, – сказал я, – вы надеетесь скрыть от общества то, что известно сыщикам?
Она не ответила.
– Мисс Ливенворт, – продолжил я, – боюсь, вы не совсем понимаете, в каком положении находитесь. Попытайтесь взглянуть на это дело со стороны, попытайтесь сами понять, как важно объяснить…
– Но я не могу объяснить… – хриплым голосом пробормотала она.
– Не можете!
Не знаю, что было тому причиной – тон, которым я это произнес, или сами слова, – но это простое выражение подействовало на нее, как удар.
– О, – промолвила она, пятясь от меня, – неужели и вы меня подозреваете? Я думала, вы… – Она замолчала. – Я и не мечтала, что… – Она снова замолчала и вдруг содрогнулась всем телом. – О, я поняла! Вы не верили мне с самого начала, улики против меня были слишком велики. – И она безвольно осела в кресло, потерянная в глубинах стыда и унижения. – Ах, теперь я брошена всеми!
Это утверждение тронуло меня. Я бросился к ней и воскликнул:
– Мисс Ливенворт, я живой человек и не могу видеть, как вы страдаете. Скажите, что вы невиновны, и я поверю вам, невзирая ни на что.