Выйдя на крыльцо, я увидел Томаса, дворецкого, который стоял, опершись о калитку. Я тут же испытал сильное желание поговорить с ним на тему, которая занимала меня все время после дознания. А именно: кто такой мистер Роббинс, заходивший к Элеоноре вечером в день убийства? Но Томас был решительно неразговорчив. Он вспомнил, что такой человек действительно заходил, но не мог описать его внешнего вида, кроме того, что это был человек не маленький.
Я не стал на него давить.
Глава 17
Начало больших неожиданностей
Мы смотрим на звезду по двум причинам: потому, что она излучает свет, и потому, что она непостижима. Но возле нас есть еще более нежное сияние и еще более великая тайна – женщина!
И потянулись дни, которые не приносили ничего или почти ничего нового. Мистер Клеверинг, возможно, обеспокоенный моим присутствием, перестал появляться в своих обычных местах, чем лишил меня возможности завести с ним знакомство естественным путем, а вечера, проведенные с мисс Ливенворт, лишь порождали ощущение постоянного душевного напряжения и беспокойства.
Рукопись потребовала меньшей переработки, чем я ожидал. Однако, занимаясь внесением тех немногочисленных правок, которые все же были необходимы, я получил прекрасную возможность изучить личность мистера Харвелла. Я нашел его прекрасным секретарем, не более и не менее. Жесткий, неподатливый и угрюмый, но верный долгу и ответственный. В конце концов я стал уважать его, и он мне даже понравился. Не знаю, насчет уважения, но я видел, что приязнь не была взаимной. Он никогда не говорил об Элеоноре Ливенворт, более того, он вообще не упоминал о семье и о постигшей их трагедии, и у меня сложилось впечатление, что такая замкнутость коренится не в характере этого человека, а где-то глубже, и что если он заговаривал, то делал это с какой-то целью. Подозрение это, разумеется, в его присутствии держало меня в постоянном напряженном внимании. Я невольно время от времени украдкой поглядывал на него, проверяя, как он себя ведет, когда думает, что на него никто не смотрит, но он всегда был одинаков: безразличный, старательный, невозмутимый работник.
Бесконечные удары в глухую стену – а именно так мне это представлялось – наконец стали почти невыносимыми. Если Клеверинг прячется, а секретарь не идет на общение, как мне продвигаться вперед? Короткие разговоры с мисс Мэри делу не помогали. Она была высокомерная, натянутая, возбужденная, раздражительная, благодарная, трогательная – все сразу и всегда разная. Постепенно я начал страшиться этих бесед, хоть и жаждал их. Похоже, в Мэри Ливенворт происходил какой-то внутренний перелом, доставлявший ей сильнейшие мучения. Я видел, как она, думая, что рядом никого, вскидывала руки, как мы делаем, стараясь удержать на расстоянии приближающееся зло или прогнать жуткое видение. Еще я видел, как она стояла, поникнув гордой головой, нервные руки безвольно висят, весь вид вялый и угнетенный, как будто тяжесть, которую она не могла ни выдержать, ни отбросить в сторону, отняла у нее саму волю к сопротивлению. Но это было лишь раз. Как правило, она держалась по меньшей мере с достоинством. Даже когда в глазах ее появлялась тончайшая тень мольбы, она стояла, расправив плечи, на лице – выражение осознанной силы. Даже в тот вечер, когда мисс Мэри встретила меня в коридоре с горящими щеками и губами, дрожащими от волнения, но развернулась и убежала, так и не сказав ни слова, она держалась с пламенным достоинством, которое произвело на меня большое впечатление.
В том, что все это было неспроста, я не сомневался, поэтому набрался терпения в надежде на то, что когда-нибудь все же дождусь от нее откровения. Эти дрожащие уста не всегда будут оставаться сомкнутыми, тайна, затрагивавшая честь и счастье мисс Элеоноры, будет раскрыта этим трепетным существом, если не кем другим. И даже воспоминания о том необычном, если не сказать жестоком, обвинении, которое я случайно услышал, было недостаточно, чтобы погубить эту надежду – а именно в надежду это переросло, – поэтому я исподволь начал все меньше проводить времени в библиотеке с мистером Харвеллом и продлевать мои встречи тет-а-тет с мисс Мэри в комнате для приемов, пока невозмутимый секретарь не начал жаловаться, что часами просиживает без работы.