– И вы говорите мне…
– Что вы можете пожалеть несчастную, которая не жалеет сама себя, и что, дав объяснение кое-каким обстоятельствам, которые наверняка не являются тайной для вас, вы можете помочь прогнать нависшую над сестрой ужасную тень, которая угрожает сокрушить ее.
– И вы полагаете, сэр, – вскричала она, с гневным видом поворачиваясь ко мне, – что я знаю об этом деле больше, чем вы? Что я рассказала еще не все, что мне известно об этой ужасной трагедии, которая превратила наш дом в пустыню, а нашу жизнь в кромешный ад? На меня тоже пало подозрение, если вы обвиняете меня в моем собственном доме…
– Мисс Ливенворт, – прервал ее я, – успокойтесь. Я ни в чем вас не обвиняю. Я лишь хочу, чтобы вы объяснили мне причины преступного молчания вашей сестры. Вы наверняка знаете их. Вы ее сестра, хоть и двоюродная, вы все эти годы каждый день были рядом и должны знать, ради кого или чего она запечатала уста и скрывает факты, которые, будь они обнародованы, могли бы привести к истинному преступнику… Если, конечно, вы считаете свою сестру невиновной, как утверждали до сих пор.
Она не ответила, тогда я поднялся и встал перед ней.
– Мисс Ливенворт, вы считаете двоюродную сестру невиновной в этом преступлении или нет?
– Невиновной? Элеонору? О Боже! Если бы весь мир был таким невиновным, как она!
– В таком случае, – сказал я, – вы также должны понимать, что, удерживаясь от рассказа на тему, которая должна быть объяснена обычным наблюдателям, мисс Элеонора делает это только из доброты к кому-то не такому невинному, как она.
– Что? Нет, нет, я этого не говорю. Почему вы так решили?
– Об этом говорит сам ее поступок. При таком характере, как у мисс Элеоноры, подобное поведение не имеет другого объяснения. Она либо сошла с ума, либо защищает кого-то.
Дрожащие губы мисс Мэри медленно успокоились.
– И ради кого, вы думаете, Элеонора приносит в жертву себя?
– А тут-то, – сказал я, – мне и нужна ваша помощь. С вашим знанием ее прошлого…
Но Мэри Ливенворт, откинувшись на спинку кресла, легким движением руки остановила меня.
– Прошу прощения, – сказала она, – но вы ошибаетесь. Я почти ничего не знаю о чувствах Элеоноры. Эту тайну должен открыть кто-то другой.
Я переменил тактику.
– Элеонора, сообщая вам, что пропавший ключ видели у нее, не говорила, как он к ней попал или почему она его прятала?
– Нет.
– Просто рассказала об этом, ничего не объясняя?
– Да.
– Не странно ли, что она добровольно сообщает о таких вещах тому, кто всего несколько часов назад обвинял ее в совершении страшного преступления?
– О чем вы? – спросила она упавшим голосом.
– Вы же не станете отрицать, что не только были готовы посчитать ее виновной, но и напрямую обвиняли в совершении этого преступления?
– Объясните! – воскликнула она.
– Мисс Ливенворт, разве вы не помните, что говорили в комнате наверху, когда находились там одни утром в день дознания, перед тем как мы с мистером Грайсом зашли к вам?
Взгляд мисс Мэри не опустила, но глаза ее вдруг наполнились ужасом.
– Вы это слышали? – прошептала она.
– Невольно. Я был за дверью, и…
– Что вы слышали?
Я рассказал.
– А мистер Грайс?
– Он был рядом.
Казалось, ее глаза были готовы испепелить мое лицо.
– Но когда вы вошли, ничего не было сказано?
– Нет.
– Однако вы не забыли об этом?
– Мог ли я, мисс Ливенворт?
Голова ее упала на руки, и на какой-то безумный миг казалось, что мисс Мэри предалась отчаянию. Потом она встала и воскликнула:
– И поэтому вы пришли сегодня! С этим предложением в сердце вы вторглись в мой дом, пытаете меня вопросами…
– Прошу меня простить, – возразил я, – но разве я задаю вопросы, на которые вы, заботясь о чести той, с которой прожили всю жизнь, не должны отвечать? Разве я каким-то образом роняю свое достоинство, умоляя рассказать, что заставило вас произнести такое страшное обвинение в тот час, когда все обстоятельства дела были еще свежи, а после этого с такой же уверенностью заявлять о невиновности сестры, когда появилось еще больше поводов для подозрений, чем вы предполагали?
Она как будто не услышала меня.
– За что мне это? – тихо вымолвила она. – За что?