Поскольку В, уходя, закрыл дверь, я с трудом услышал, как миссис Белден спустилась по лестнице, но короткое удивленное восклицание, которое она издала, войдя в кухню и увидев, что черный ход открыт, а нищенка исчезла, прозвучал достаточно отчетливо, и на мгновенье я задумался, правильно ли В поступил, исчезнув так бесцеремонно. Но он не зря заранее изучал характер миссис Белден. Когда она, готовя завтрак, вошла в комнату, соседнюю с моей, я услышал, как она сказала себе:
– Несчастная! Она так долго жила в полях и на обочинах, что уже не может провести в доме целую ночь.
Завтрак стал для меня настоящим испытанием. Усилия, которые я прилагал, чтобы есть и казаться беззаботным, разговаривать и не проговориться… Не хотел бы я снова через это пройти! Но наконец он закончился, и я остался в своей комнате один, с трепетом ожидая долгожданного разговора. Медленно тянулись минуты, пробило восемь, и как только стих последний удар, раздался громкий стук в дверь черного хода и в комнату ворвался мальчик.
– У папы приступ! Миссис Белден! У папы приступ! Идемте скорее!
Движимый естественным порывом, я вскочил и поспешил в кухню, едва не столкнувшись в двери с взволнованной миссис Белден.
– Бедный дровосек слег с приступом, – сказала она. – Не могли бы вы присмотреть за домом, пока я схожу и узнаю, чем ему можно помочь? Задерживаться я не буду.
И не дождавшись ответа, она схватила шаль, накинула ее на себя и вышла на улицу следом за мальчишкой, который от возбуждения ни секунды не стоял спокойно.
Мгновенно дом наполнился мертвенной тишиной, и мое сердце сжалось от страха, подобного которому мне ощущать еще не приходилось. На миг мне показалось, что я не смогу выйти из комнаты, подняться наверх и встретиться с девицей, но на лестнице необычный страх покинул меня, а его место заняло некое воинственное любопытство, которое заставило меня распахнуть дверь наверху, к которой я подошел с горячностью, новой для моего характера.
Я оказался в просторной спальне, которую этой ночью явно занимала миссис Белден. Отмечая некоторые признаки того, что она провела беспокойную ночь, я подошел к двери комнаты, указанной в записке В. Она представляла собой грубую конструкцию из сколоченных вместе и кое-как выкрашенных сосновых досок. Остановившись перед ней, я прислушался. Все было тихо. Подняв щеколду, я попытался войти. Дверь оказалась запертой. Еще немного постояв, я приложил ухо к замочной скважине. Ни звука не доносилось изнутри, в могиле и то не было бы так тихо. Охваченный благоговейным страхом и не зная, как поступить, я задумался. Неожиданно я подумал, что, возможно, существует еще одна дверь, ведущая в эту комнатку из другой комнаты, расположенной на противоположной стороне зала. Я поспешил к ней и взялся за ручку. Но она оказалась так же надежно заперта, как и предыдущая. Заключив, что без применения силы внутрь не попасть, я заговорил. Позвав девицу по имени, я приказал ей открыть дверь. Не получив ответа, я со строгими нотками в голосе сказал:
– Ханна Честер, вы обнаружены. Если не откроете, нам придется выломать дверь. Давайте не будем тянуть время, открывайте немедленно.
Ответа не последовало.
Отступив на шаг, я бросился всем весом на дверь. Она угрожающе скрипнула, но не поддалась.
Повременив лишь для того, чтобы убедиться, что внутри не происходит никакого движения, я снова надавил на нее, на этот раз со всей силой. Дверь слетела с петель, и я провалился в комнату до того душную, холодную и темную, что замер на мгновенье, чтобы собраться с чувствами, прежде чем решиться осмотреться. Хорошо, что я это сделал. В следующее мгновение от вида бледного и неподвижного красивого ирландского лица, глядевшего на меня из вороха постельного белья на кровати у стены, меня пробрало таким смертным холодом, что не будь этого короткого приготовления, я бы серьезно испугался. Меня охватило липкое недоброе предчувствие, и, повернувшись к молчаливой фигуре, лежащей так близко, и увидев, с какой мраморной неподвижностью она застыла под лоскутным пледом, я спросил себя, как может сон так походить на лик смерти, ибо у меня не было серьезных сомнений в том, что передо мною спящая женщина. В комнате было слишком много свидетельств беззаботной жизни, чтобы делать какие-либо иные выводы. Одежда, оставленная на полу так, словно она ее только что сняла, объемная миска с едой, дожидающаяся на кресле у двери, – даже мимолетного взгляда на нее было достаточно, чтобы увидеть, что среди прочего там было и то блюдо, которое мы ели на завтрак, – и все вокруг говорило о цветущей жизни и беспечной вере в завтрашний день.