— Не знаю, Марта. А вы как поступаете?
— У вас замечательный мальчик, Локи, — сказал Моррис Хомстед.
Воспользовавшись небольшим перерывом, они вышли из актового зала школы св.Варфоломея и закурили сигары.
— Благодарю вас, Моррис. Он действительно заслуживает похвалы. Я возлагаю на него большие надежды.
— Вы, конечно, хотите, чтобы он вступил в «Зета Пси». Надеюсь, вы не будете против, если мы попробуем поручиться за него.
— Спасибо, Моррис. Но он не будет вступать ни в «Зета Пси», ни в клуб святого Антония.
— Почему вы против студенческих клубов? Я всегда полагал, что вы приверженец «Зета Пси».
— Против них я ничего не имею, но дело в том, что Джордж пойдет учиться не в Пенсильванский университет, а в Принстон.
— В Принстон? Это он сам решил или вы?
— Сначала я, а потом и он этого захотел. Пенсильванский университет — только для своих, Моррис.
— Вот уж не понимаю, с чего вы это взяли. Вы же сами поступали в Пенсильванский, никого там не знали, однако вас приняли и в «Зета Пси» и в «Козыри».
— В «Зета Пси» я попал потому, что меня причислили к тем, другим Локвудам. А я молчал, позволяя им думать что хотят.
Моррис Хомстед рассмеялся.
— О нет. Это они позволяли вам думать, будто они так думают. Мы-то всегда знали, что вы не из этих самых Локвудов. И в «Зета Пси», должно быть, тоже это знали.
— Вы уверены? Все эти годы?
— В том, что касается вас, — уверен. И почти уверен в отношении «Зета Пси». Это был первый вопрос, возникший у нас тогда: «А он из тех Локвудов?» Все, что от нас требовалось, — это навести справки. Мы навели их… И, кажется, узнали предостаточно.
— О моем отце?
— Да.
— Знали все эти годы и ни разу не сказали?
— Я и сейчас не должен был говорить и не стал бы, если бы вы сами не заговорили. Я никогда не повторял ничего из того, что мне приходилось слышать у нас в кулуарах.
— И тем не менее в «Зета Пси» меня приняли. Я очень тронут.
— И в «Козыри» тоже.
— В «Козырях» тоже все знали о моем отце?
— Некоторые — да. Те, кто принадлежал к клубу святого Антония, наверняка знали. И в «Зета Пси», я полагаю, — тоже. Ну как, не отпало у вас теперь желание послать сына в Принстон?
— Могло бы отпасть, если б не было слишком поздно. Он решил уже поступать в Принстон, а не в Пенсильванский университет.
— Вы всегда что-то не до конца понимали, Локи. Можно говорить с вами откровенно?
— Именно этого я и хочу. До сих пор мы были откровенны.
— Отлично. Несколько лет назад я сделал две-три попытки прозондировать почву насчет вашего вступления в Филадельфийский клуб. Я не очень надеялся на успех, но мне казалось, что вам хочется вступить в этот клуб. Так вот: ответ был отрицательный, поэтому я и не заговаривал с вами на эту тему.
— Скажите, Моррис, а мой сын сможет туда вступить?
— Нет, Локи. — Моррис Хомстед старался говорить мягко. — Пощадите его самолюбие. Я буду рад помочь ему в чем-нибудь другом, но если он задумает вступать в Филадельфийский клуб, отговорите его. Слишком долго люди помнят прошлое. Вот у его сына уже будет больше шансов. К тому времени нынешние старики вымрут. А сейчас вашему сыну будут мешать те самые люди, которые не хотят принимать вас.
— Значит, вы все знали о моем отце, знали все эти годы.
— Да. Это было нетрудно, Локи. Мы все знаем друг о друге, так что, когда среди нас появляется человек, подобный вам, он возбуждает любопытство, и мы сразу собираем нужные сведения. То же самое, несомненно, происходит и в Шведской Гавани и в Гиббсвилле.
— Разумеется. Благодарю вас, Моррис. В отношении себя лично я никогда, кажется, и не заблуждался. Но Джорджа мог бы поставить в затруднительное положение.
— Мне ваш мальчик очень нравится, Локи, и мне жаль было бы причинять ему огорчение по такому поводу. Слишком много у него достоинств.
— Откуда вам известны его достоинства, Моррис?
— Ну, я мог бы сказать, что сам видел, как он держался сегодня при вручении ему всех этих наград. У него хорошие манеры. Приятная наружность. Но больше всего мне понравилось, как он обошелся со Стерлингом Даунсом.
— Вы меня удивляете своей осведомленностью. Кто вам об этом сказал?
— О, филадельфийские сплетни не всегда только злы, Локи.
— Но Стерлинга Даунса примут в Филадельфийский клуб, не так ли? Его отец был жулик, обманщик и имел в Нью-Йорке любовницу. А мой отец… впрочем, я, кажется, понимаю.
— Гарри был негодяй, но таким он стал позже. Таким он не родился. И если бы ваш отец был одним из тех, других Локвудов, то не было бы у нас с вами и этого разговора. Понимаете?
— Да.
— К тому же многие из нас любили Гарри. Он был человеком нашего круга. Нам не нравилось то, что он делал, но к нему лично мы относились хорошо. В этом — одно из преимуществ Филадельфии. Когда-нибудь наши внуки извлекут из него пользу. Тише едешь — дальше будешь, Локи.
— Что вы хотите этим сказать?.
— А то, что вы были правы. Мы действительно все свои — люди одного круга, и, возможно, Джордж или, во всяком случае, его сын вольет в нас свежую кровь.
— Я не к этому его готовлю, Моррис.
— Вот как! А подробней не скажете?
— Нет.
— Но у вас есть что сказать, и очень много. Я в этом убежден.
— Конечно, есть, мой друг. Конечно, есть.
— Ну и молодец, Локи. Браво!
У Локвуда было такое ощущение, словно его планы оказались разложенными перед ними на газоне и все это Дело выставлено напоказ, но Моррис Хомстед был слишком деликатен, чтобы допытываться.
— Аделаида хорошо выглядит, — заметил Моррис Хомстед. — Должно быть, она тоже очень гордится Джорджем.
— Да, она выглядит хорошо.
— Чего не могу сказать о Марте. Впрочем, образ жизни Аделаиды и образ жизни Марты не выдерживают никакого сравнения.
— Думаю, да.
Моррис Хомстед улыбнулся.
— Надеюсь, что да. Впрочем, Марте такие дела становятся уже не по годам.
— У нее есть привязанность. Все знают, кто это, но никто его имени не называет.
— Тогда как же это стало известно?
— Уму непостижимо, как люди узнают о подобных вещах. Лично я узнаю по тому, как мужчина и женщина садятся рядом и как избегают друг друга. Неестественность поведения, конечно, дает повод для разговоров. Марта и ее привязанность ни за что вместе не поедут — я имею в виду в одном вагоне. Но я наблюдал за ними. Придя в гости, он никогда не сядет с ней сразу, а сначала посидит с кем-нибудь другим. Потом, когда они наконец усаживаются рядом, то ведут себя слишком официально для людей, знающих друг друга всю жизнь. Сидя бок о бок на каком-нибудь званом вечере, они не находят темы для разговора, по посидеть рядом считают необходимым, иначе посторонние могут подумать, что они нарочно избегают друг друга.
— Я бы тоже не знал, о чем говорить с Мартой.
— Ну, вы-то нашли бы тему. Во всяком случае, завязали бы какой-нибудь разговор. А вот у этих двух не получается, хотя они знакомы уже сорок лет.
— В каком состоянии ее финансовые дела?
— Почему вы спрашиваете? Вы коснулись самого чувствительного места.
— Ради любопытства. А что?
— Дела Марты приняли неожиданный оборот. Именно это и навело меня на мысль о том, что она завела любовника, и подтвердило другие мои наблюдения. Как видно, денег у нее вполне достаточно для оплаты всех ее расходов.
— Сколько, например?
— Могу лишь догадываться, но, судя по ее образу жизни, она тратит что-нибудь около тысячи в месяц.
— Что же, значит, этот господин отвалил ей изрядную сумму? Или, может быть, дал ценные бумаги? Двенадцать тысяч в год — это шесть процентов от двухсот тысяч долларов. Мог он подарить ей столько? Двести тысяч?
— Мог. Но не знаю, подарил ли. В нашем тесном мирке благоразумней было бы поступить именно так, а не платить поквартально или каждые полгода. Солидная дарственная на четверть миллиона лучше, чем выплаты по счетам по нескольку раз в год. Нет нужды напоминать людям об их подозрениях.
— А если она присвоит эти деньги и пошлет своего любовника к черту?
— О, это исключено. Он это может сделать, а она — не посмеет. Если она на это пойдет, с ней перестанут разговаривать. Ей тогда придется уехать. В Нью-Йорк, например. Гарри был мошенник, но мы его любили и любим до сих пор. Но чтобы Марта смошенничала — это немыслимо. Немыслимо. Да и непрактично.