— Может, и не лучше, а все же не такая, как твоя. Ты даже ни разу внуков своих не видел, вот до чего ты дожил. И не увидишь, пока они не станут достаточно взрослыми и ты уже не сможешь на них повлиять.
— Это тебе молодой Хиббард сказал?
— Неважно, кто сказал, но это — правда. Твой собственный сын не хочет подпускать тебя близко к своим детям. За многое тебе придется ответить, мой друг.
— Перед кем?
— Возможно, перед богом.
— Надо же. Это ты тоже от Хиббарда слышал? Или сам придумал? Как видно, вы с Хиббардом нашли общий язык.
— Хиббарду нечего тебя бояться.
— А тебе?
— Я боюсь не за себя, а за ту, которую люблю. Но если ты ее обидишь, Джордж, то тебе самому придется бояться меня. Я не шучу.
Джордж сложил кончики пальцев и посмотрел в окно.
— То, что твой друг мистер Хайм сказал по поводу твоих брачных дел, относится и к нам с тобой. Если ты так убежден, что я — главный злодей, тогда нам следует обратиться к адвокатам. Но, как сказал мистер Хайм, если ты возьмешь свою половину капитала, а я свою, оба мы станем много беднее. Так что же ты намерен предпринять?
— Это я еще должен обдумать, — ответил Пен.
— Правильно. Не поддавайся импульсу. Меня привел сюда импульс, и полчаса назад я был уверен, что это благой импульс. А теперь вот не знаю. Тем не менее я здесь. Ты пока все обдумай. Большую часть дня я буду появляться и исчезать, а вечером меня можно найти в «Карстейрсе». А теперь извини, я спешу к Чарльзу Боуму. Да! Намерен ли ты рассказать мисс Стрейдмайер о нашем разговоре? Она вызвалась мне постенографировать, но если ты проболтаешься, то может получиться весьма неловко.
— Я пощажу ее.
— Ты такой хороший человек, Пен. Не в пример твоему старшему брату.
— Иди ты к…
— Зачем же так.
Двуличие молодого Престона Хиббарда оказалось неожиданным и требовало ответных действий, но сначала надо было заняться Мэриан Стрейдмайер. Мэриан Стрейдмайер и тем обстоятельством, что ей не хотелось уходить из его кабинета. Джордж снял трубку и вызвал ее к себе.
— Я ехал в Нью-Йорк с одной-единственной целью, — объявил он.
— Вот как! С какой же?
— Потом скажу.
— Когда потом?
— Ну… в шесть часов, у вас дома.
Она покрутила головой.
— Нельзя.
— Что ж, очень плохо. Значит, я напрасно ехал.
— Надо было позвонить мне вчера.
— У меня это вышло неожиданно. Я не застал бы вас на работе.
Она помолчала.
— Попробую что-нибудь придумать. Вы будете здесь во второй половине дня?
— Да, после обеда.
— Я попробую, — повторила она.
Его подмывало сказать, что он знает, как она собирается выкрутиться, но он удержался. Важно было то, что внутреннее побуждение, заставившее его приехать, находило в ней отклик.
Значит, решил про себя Джордж, этот порыв, которому он поддался, обещает дать столь нужные ему плоды, хотя и может повлечь за собой некоторое ухудшение отношений с Джеральдиной и, возможно, серьезные осложнения с Пеном. Однако то, что удается слишком легко, не приносит удовлетворения. Хотя двуличие Хиббарда и раздражало, но лучше уж оно, чем роль оригинала в бостонском обществе. Оригиналов в Бостоне и без того достаточно.
Он встретился с Чарли Боумом в ленч-клубе, помещавшемся в одном из старых небоскребов. Это было скучное место, да и Чарли Боум был человек скучный. Но он достаточно поволновался утром и теперь радовался, что в ближайшие полтора часа от него не потребуется затрат умственной энергии.
Когда они заказали обед, Чарли сказал:
— Ну, дела наши идут хорошо.
— О, я читал все ваши письма и, кроме того, разговаривал с Рингуоллом.
— Неглупый парень этот Рингуолл. Во всяком случае, понимает, что может значить для него это предприятие.
— Вот на это мы и должны сделать упор, — сказал Джордж.
— Я не совсем вас понимаю, Джордж, — сказал Чарли.
— На этой стадии игры нам нужен человек, способный отдаться нашему делу целиком. У нас с вами есть и другие дела, так сказать, другие утюги на других углах. Я, например, уже не испытываю того энтузиазма, что вначале. А вы?
— До некоторой степени и я тоже. Никто из нас не является специалистом по кондитерскому делу. Лично мне все равно, чем торговать — конфетами или удобрениями. Лишь бы прибыль была.
— Точно. Но нельзя допускать, чтобы эти предательские мысли возникали у Рингуолла. Я все думаю: не помахать ли у него перед носом несколькими морковками? Ему нужен стимул.
— Я бы подождал немного. Пока нет надобности, — сказал Чарли.
— Возможно. Вы видитесь с ним гораздо чаще меня. Но не ждите, пока он почувствует потребность в стимуле. Постарайтесь предвидеть ослабление энтузиазма.
— Сколько бы вы ему предложили?
— Он сейчас сколько зарабатывает?
— Кажется, что-то около двадцати тысяч в год, — ответил Чарли.
— Когда у нас будет штатный заведующий отделом рекламы, конечно, положим ему двадцать пять тысяч, не считая премиальных за выпуск продукции, не так ли?
— Не знаю. Думаете, положим?
— Так ведь надо, — ответил Джордж. — На этого человека ляжет главная тяжесть. Конфеты-то всякий может делать. Намешайте помадки, добавьте немного изюма — вот вам и продукт. Но этому продукту надо дать название и заставить людей покупать его. Между прочим, неплохие конфеты получились бы из помадки с изюмом. Потом можно будет испробовать. Не исключено, что получится даже лучше, чем то, что у нас есть.
— Это вам сейчас пришло в голову?
— Сию минуту.
— Я уже почти ощущаю вкус этой конфеты.
— Неплохо, а? Кто знает, возможно, мы расширим наше предприятие еще до того, как продадим первую конфету. И тогда нам потребуется дополнительный капитал. Что вам известно о братьях Глассман?
— Вероятно, не больше, чем вам. Это одна из наиболее старых еврейских династий. Но зачем вам подпускать к этому делу евреев? Не замечал я, чтоб эти люди очень уж мечтали о нашем обогащении.
— Это верно, но я смотрю далеко вперед. Эту фамилию мне назвали сегодня утром. Вы знаете парня по имени Хайм?
— Я знаю Леонарда Хайма. Замечательный старик, но он два года назад удалился от дел и живет теперь в Европе. В Вене. Кажется, он там родился. А почему вы спрашиваете?
— Да так, в разговоре мне назвали эту фамилию. До тех пор я ничего о нем не слышал.
— У него в фирме два сына, но я с ними не знаком. Даже в лицо плохо знаю, хотя они и состоят в этом клубе. Нет, на нынешнем рынке раздобыть деньги — не проблема. Особенно если прилично пойдет дело. Сразу налетят и попытаются скупить все на корню, но если у нас будет в запасе второй вид конфет, то мы с этого дела не слезем.
— Сколько вы стоите, Чарли?
Чарли захохотал.
— Вот это да! Знаете что? Вы первый человек, который задает мне этот вопрос. Сколько лет я занимаюсь бизнесом, а никто меня прямо об этом не спрашивал. Ну, хорошо. Сколько, по-нашему, я стою?
— Три миллиона, — сказал Джордж.
— Больше.
— Десять миллионов, — сказал Джордж.
— Меньше.
— Между тремя и десятью.
— Точнее не скажу. Почему вас это заинтересовало?
— Такие вещи всегда интересны.
— Гм. Я знаю людей, которые за такие вопросы дают по физиономии. Это личный вопрос, Джордж.
— Только такие вопросы и заслуживают того, чтобы их задавать.
— Все равно, вы ведь считаетесь джентльменом, — сказал Чарли.
— До джентльмена я еще немножко не дорос, так что правила этикета меня не связывают.
— А я всегда считал вас джентльменом. И Пена — тоже.
— Пен, возможно, и есть джентльмен. Он на четыре года моложе меня, а это кое-что значит. Очень любопытно. Разница всего в четыре года, а как меняет дело. Да, Пен, по-моему, джентльмен. Первый в нашей семье.
— Будь я проклят, если понимаю, о чем вы говорите, — сказал Чарли.
Джордж направил беседу в более привычное для Чарли Боума русло. Они условились встретиться с Рингуоллом тридцатого, чтобы помахать у него перед носом одной-двумя морковками. Джордж полагал, что его ждет всего лишь скучный ленч со скучным человеком в скучном клубе, но случилось так, что разговор с Чарли навел его на интересное открытие: четыре года дела Локвудов сослужили Пену хорошую службу. Пен стал джентльменом благодаря их деду, их отцу, самому Джорджу и тому обстоятельству, что он был на четыре года моложе брата. То, что Пен испытывал на себе влияние деда, лишенного светского лоска, на четыре года меньше, чем Джордж, должно было как-то отразиться на нем; не было также сомнения, что мальчик, попавший в такое заведение, как школа св.Варфоломея (где до него учились его отец и старший брат), чувствовал там себя уютнее, поскольку ему уже не надо было, в противоположность другим школьникам и студентам, прилагать столько усилий, чтобы приспособиться к новой среде. Братья нередко соперничали друг с другом, но Джордж теперь понимал, что соперничество это ничего серьезного под собой не имело, оно объяснялось лишь мелкой завистью со стороны Пена, завистью к старшему брату, а не отсутствием уверенности в прочности своего положения в школьном коллективе. Придет время, когда они будут старше, и Джордж спросит его об этом. Вполне вероятно, что Пен, по причине своей глупости, не сможет восстановить в памяти переживания мальчишеских лет, но стоит все же попробовать. В том, что Пен глуп, Джордж не сомневался, ибо глупы все джентльмены.