– Ну вот! – с радостным облегчением сказал тот, кого называли Алимом. – Это ж кошка! Просто кошка!
– Тьфу! – Низкий плюнул и опустил свое оружие. – Пшла отседова! – Поднял камень и кинул в направлении Бага. Камень не долетел буквально полшага. «Способный мальчик», – подумал Баг. – Пшла вон, собака!
Мальчишки выпрямились и, подобрав прутики, вернулись к своему занятию, а Баг медленно отполз на приличное расстояние, поднялся и, чутко сторожа звуки, потрусил дальше.
Через двадцать минут, больше никого на пути не встретив, он выбрался на пустынную дорогу и под ближайшим фонарем остановился.
«Влево или вправо?»
Дорога молчала.
Сверчки надрывались.
Где-то гадостно заорал козлодой.
«Туда или сюда?»
Тиха асланiвськая ночь…
Ни одной повозки.
Ладно, можно и добежать, не в первый раз, но – в какую сторону?
Ни одного указателя в поле видимости.
Сказочное место.
Карма…
Баг присел у фонаря и принялся ждать: ну должны же по этой дороге ездить хоть какие-нибудь повозки. Например, грузовые.
Никого.
В какой стороне уездный город Асланiв?
Баг достал пачку «Чжунхуа» – осталась последняя сигарета.
Закурил.
И тут раздалось заполошное хлопанье крыльев – буквально на голову Багу свалился голубь, но в самый последний момент сманеврировал и приземлился рядом, на асфальт.
– Добрый вечер, крылатый преждерожденный, – меланхолически приветствовал его Баг. – Салям здоровеньки. Ласкаво рахматуем. И так далее… Что привело тебя сюда в сей неурочный час, когда все достойные подданные, тем более с крыльями, почивают в домах и гнездах?
Голубь повернул голову и уставился на Бага блестящей бусиной глаза. Моргнул, посмотрел другим глазом. И ничего не ответил.
– Да, крылатый преждерожденный, – задумчиво выпустил дым Баг. – Каждому существу в этой жизни положен свой удел. Ты ныне рожден парить в поднебесье, я же летать не умею. Умел бы – не сидел тут. Три Яньло…
Голубь моргнул еще раз и сделал пару шагов по направлению к Багу. В бездушном свете фонаря на правой его лапке что-то блеснуло.
– Да ты, брат, не просто голубь, а голубь-научник! – улыбнулся Баг, туша окурок в карманной пепельнице. – Способствуешь по мере сил познанию мира, летаешь с высокоучеными целями! Иди-ка сюда! – Баг протянул руку.
К его великому удивлению голубь будто ждал этого этих слов: он уверенно приблизился к ладони и забрался на нее, царапая кожу коготками. И издал удовлетворенный горловой звук.
– Вот даже как! – изумился Баг, поднимая голубя и разглядывая его. Странно: на шее голубя имел место легкий ошейник с кармашком, в темноте почти неотличимый от оперения, а на широком кольце, украшавшем птичью лапку, Баг в совершенном ошеломлении прочел выполненные древним стилем иероглифы: «Фогуансы куайцзи» ("Срочная почта храма Света Будды").
Баг погрузил палец в кармашек – потревоженный голубь слегка долбанул палец клювом – и вытащил оттуда тончайший листок желтой рисовой бумаги, напоенной сандаловым ароматом. Развернул:
И подпись: «Баоши-цзы».
Голубь легко снялся с ладони Бага и, захлопав крыльями, скрылся в темноте неба.
«Амитофо! – Баг проводил взглядом исчезнувшего посланца Великого наставника. – Все и впрямь сошлось! «Книга перемен»… гатха наставника… Все о пещере. Какая же такая в ней тайна? Помимо паяльника?»
Вдали показались огни грузовой повозки.
Баг поднялся и, входя в роль бродячего даоса Фэй-юня, поднял правую руку.
Грузовик притормозил рядом с ним.
***
Богдан и Баг
Больница «Милосердные Яджудж и Маджудж»,
9 день восьмого месяца, средница,
ночь.
Асланiв, и днем не слишком-то шумный, ночью совсем затаился. Теплая, ласковая ночь накрыла его своим покрывалом; в парке оглушительно гремели цикады, и безмятежное небо, усыпанное яркими южными звездами, раскинулось над древним городом широко и привольно. В такую ночь, Богдан помнил по собственной юности, улицы должны быть полны молодежи; смех, разговоры и споры, и признания в любви, и песни. Переливы гармоник и звон гитар… Сейчас открытое настежь окно больничного покоя было распахнуто в противуестественную тишину и в почти непроглядную тьму, нарушаемую только редкими и тусклыми уличными фонарями. Город сжался, съежился и замер. Город словно боялся ночи. Лишь приглушенно журчали в больничном парке невидимые во тьме фонтаны, да призрачно, зыбко звенели икады. Редко-редко долетал откуда-то издалека звук поспешно проехавшей повозки.
Бек неподвижно стоял у окна, уставясь в прозрачную тьму, на смутно серебрящиеся плотные веретена кипарисов. На его лице не отражалось никаких чувств. Богдан сидел в кресле у двери в палату и ждал. Надо было думать, надо было скоро и безошибочно анализировать ситуацию – но он не мог, в голове была пустота. До этого дня, до мгновения, когда он увидел перекошенное кровоподтеками лицо Жанны, он и сам понятия не имел, насколько она дорога ему.