Траурный кортеж намеревался выехать к вечеру, около половины седьмого. Наганда попросил Николя разрешения сопровождать его: он хотел отдать последний долг своему государю. Оба сели в экипаж Лаборда. Первый служитель казался постаревшим на несколько лет. Все трое молчали. Гроб поместили в большую карету, затянутую черным бархатом. Две другие траурные кареты сопровождали дворяне, допущенные в королевские покои, собиратель пожертвований и кюре церкви Нотр-Дам в Версале. Кареты были те самые, в которых король обычно ездил на охоту. Французские гвардейцы и швейцарцы приветствовали кортеж барабанным боем. Группа пажей с факелами, прижав к носам платки, старались держаться подальше от гроба. На протяжении всего пути траурный кортеж являлся мишенью для шуток праздношатающегося люда, то кричавшего: «Ату, держи его! Ату!», как обычно кричал Людовик XV на охоте; то напевавшего: «Вот угодник дамский, до чего дошел!». Только в этот печальный вечер стало ясно, насколько прав оказался король, предусмотрительно построивший дорогу Револьт, соединившую Версаль и Сен-Дени в обход Парижа. К одиннадцати часам кортеж прибыл к старинному собору, где после нескольких благословений гроб опустили в склеп Бурбонов, и тотчас соорудили вокруг него кирпичный саркофаг.
Вскоре у подножия алтаря остались только несколько монахов, молившихся в угасающем пламени свечей. Лаборд, Николя и напоминавший статую отчаяния Наганда молча стояли возле колонны, предаваясь невеселым размышлениям. Неожиданно подле себя они услышали плач. Плакал господин де Секвиль; никто не заметил, как он здесь появился. Стоя на коленях, церемониймейстер, всхлипывая, монотонно декламировал протокол воображаемой похоронной процессии со всеми прописанными подробностями.
— Увы, мой повелитель, как они с вами обошлись! А ведь к последнему этапу похорон приступают только после того, как отслужили мессу! Двенадцать гвардейцев из личной охраны поднимают гроб и опускают его в склеп. Герольдмейстер снимает с себя куртку с гербом, шапочку и вслед за своим кадуцеем бросает их на гроб; затем, отступив на три шага, восклицает: «Герольды Франции, идите и исполните ваш долг!» Придворные служители подходят к отверстой могиле и тоже бросают свои кадуцеи, куртки с гербами и шапочки. Затем слово вновь берет герольдмейстер, он приказывает лакеям опустить королевские украшения, регалии покойного, корону, скипетр, руку правосудия, флажок, шпоры, щит, накидку с гербом, шлем и кожаные перчатки для соколиной охоты. Обер-камергер, откликаясь на зов герольдмейстера, преклоняет к могиле знамя Франции и трижды восклицает: «Король умер!», а затем говорит: «Помолимся Господу за упокой его души». Все преклоняют колена в безмолвной молитве. Оберкамергер поднимает свой жезл и трижды восклицает: «Да здравствует король!» и добавляет, увы, увы…
С этими словами Секвиль выпрямился и, воздев руки к сумрачному своду, закричал так сильно, что разбуженное им эхо спугнуло залетевших в некрополь голубей, и те в страхе заметались по собору.
— «Да здравствует Людовик, шестнадцатый, носящий это имя, Божьей милостью наихристианнейший, августейший и могущественный король Франции и Наварры, наш почитаемый сеньор и добрый господин, и да дарует ему Господь долгую и счастливую жизнь».
И, вторя этому крику, в древних стенах собора зазвучали горькие слова, наивные, словно причитания осиротевшего ребенка. Это индеец алгонкин, стоя возле преданного монарху Франции бретонца оплакивал своего умершего короля.
XI
ПРОБЛЕСКИ
Мы для них словно сосуд разбитый,
Отбросили его и никак не используют.
Печальная ночь завершилась возвращением в Версаль. Лаборд, чьи обязанности завершились с кончиной короля, пригласил Николя и Наганду поужинать в его апартаментах: вскоре ему предстояло их покинуть. Затем все трое, в сопровождении заплаканного Гаспара, поехали в Париж. Огромный замок напоминал опустевший фрегат, отданный во власть мойщиков и полотеров: им предстояло привести помещения в полный порядок, ибо по истечении сорока дней сюда прибудет новый король со своим двором. Лаборд сообщил, что накануне графиню дю Барри проводили в аббатство Пон-о-Дам, в Шампани, подле Бри, в десяти лье от Парижа. Не прерывая разговора и выразительно глядя на Николя, он подчеркнул, что местопребывание ее хранится в строжайшей тайне, и на настоящий момент она не имеет права принимать посетителей.