Привязав мерина к кольцу, он взял в руки тяжелый дверной молоток. На отозвавшиеся глухим эхом удары никто не ответил. Из стены торчало маленькое кольцо, возможно, соединенное с висевшим во дворе колоколом. Он потянул за него, и где-то в глубине раздался звон. Спустя немного времени окошечко в двери открылось, и темный силуэт, наполовину скрытый переплетением ветвей, спросил, что ему угодно.
— Сестра моя, — ответил Николя, — у меня срочное послание для госпожи де ла Рош-Фонтений, вашей матери-настоятельницы.
По дороге Лаборд снабдил его всеми необходимыми сведениями.
— Как вас представить, сударь?
— Николя Ле Флок, секретарь короля в его советах, комиссар полиции Шатле и магистрат по особым поручениям.
Комиссар не поскупился на должности.
— Кто вас послал?
— Господин Габриэль де Сартин, от имени короля.
Уточнение, не лишнее в этом аббатстве, являвшемся не столько обителью, сколько государственной тюрьмой, находящейся в ведении начальника полиции; сюда заключали женщин на основании королевских «писем с печатью», то есть без суда и следствия.
— Пойду доложу, — ответила сестра-привратница.
Окошко с глухим стуком закрылось. После недолгого ожидания массивная дверь отворилась. Монахиня с белым нагрудником и в накинутом на голову полупрозрачном покрывале жестом пригласила его следовать за собой. Изнутри монастырь выглядел еще мрачнее, чем снаружи. Старинные готические своды, стены, покрытые темным зеленоватым мхом, вода, капающая с потолков. Николя вздрогнул, вспомнив свое первое посещение Бастилии. Монахиня толкнула тяжелую дверь и посторонилась, пропуская его вперед. Просторная комната казалась пустой, только огромное распятие из черного дерева нависало над прямоугольным дубовым столом, за которым высилась тощая фигура матери-настоятельницы. Он подошел поближе и поклонился. Его приветствие осталось без ответа.
— Могу я узнать, господин комиссар, что привело вас в наши стены?
— Преподобная мать-настоятельница, господин начальник полиции поручил мне срочно переговорить с графиней дю Барри.
На увядшем лице монахини появилось выражение отвращения.
— Известно ли вам, сударь, что я получила четкий и ясный приказ содержать названное вами лицо под охраной и никого к нему не допускать? Приказ исходит свыше и требует безоговорочного исполнения. К тому же я уверена, не стоит более тревожить бедную молодую женщину, обретшую здесь спокойствие.
Николя подумал, что графиня наверняка пустила в ход все свои чары, чтобы завоевать расположение суровой настоятельницы.
— Сударыня, я повинуюсь королю и не могу не исполнить его волю.
Он широким театральным жестом развернул письмо, где король именовал его своим полномочным представителем, и, подняв его двумя пальцами, на вытянутой руке протянул монахине. То ли она не могла себе представить, что он говорит неправду, то ли — это предположение показалось ему наиболее правдоподобным — чтобы прочесть бумагу, ей требовались очки, а она, несмотря на всю свою святость, не носила их постоянно, то ли его властный жест ввел ее в заблуждение… словом, она уступила.
— Сударь, я не могу не подчиниться королевскому приказу. Но, полагаю, вы не станете возражать, чтобы беседа протекала в моем присутствии?
Он согласился, довольный быстрой победой. Открылась дверь, и сестре-привратнице велели пойти и пригласить графиню. Через несколько минут в облаке черных траурных кружев, с черной мантильей на голове, появилась дю Барри. За то, что она не выбрала белый цвет — цвет траура королев Франции — Николя был ей искренне признателен. Ее покрасневшие глаза стали еще больше, а печальное лицо без румян и белил казалось помолодевшим и вновь обретшим юную свежесть, в свое время столь прельстившую короля. Она ответила на приветствие, и Николя сразу понял, что она обо всем догадалась и, изощренная в придворных интригах, что-нибудь придумает.