Николя улыбнулся.
— Благодарю за тряпки, коими вы изволили назвать мой костюм! Сразу видно, вы не получаете бесконечных счетов от мэтра Вашона, моего портного! Что же касается Рабуина, то, слава богу, ему всегда удается выпутаться из любой передряги, и не без выгоды для себя.
— Вот вы и улыбнулись, — заметил Бурдо, — значит, все не так уж плохо. И выздоровление не за горами.
Шутливая перепалка успокоила Николя, заставив забыть о том, что их ожидало. На улице Верней они увидели полицейских приставов, карауливших дом. Заметив фиакр без номера и знакомое лицо Бурдо, приставы вздохнули с облегчением. Правда, инспектор, сидевший перед опечатанной дверью, выразил неудовольствие присутствием неизвестного ему писаря, но вовремя произнесенное имя Сартина решило все трудности. Сорвав печати, Бурдо и Николя вошли в жилище Жюли де Ластерье.
При закрытых ставнях в комнатах царили полумрак и тишина. Из прихожей они прошли в коридор. Дверь направо вела в кухню. В глубине коридора висела бархатная занавеска, служившая дверью в просторную гостиную, где слева был выгорожен небольшой кабинет и музыкальный салон. В правую сторону отходил узкий коридорчик, ведущий в круглый будуар, служивший своего рода приемной перед спальней Жюли. К спальне примыкала гардеробная, откуда дверь вела в коридор, вдоль которого располагались подсобные помещения, а в конце кухня. Окна хозяйских комнат выходили на улицу Верней, остальных помещений — во двор, мрачный колодец, куда слуги выносили мусор. Окна кабинета и музыкального салона выходили на улицу Бон.
— Начнем со спальни, — произнес инспектор Бурдо.
Окинув взором гостиную, он увидел стоявший посредине стол; посуду с него убрали, но стулья, числом восемь, окружали его по-прежнему.
— Похоже, все вымыто, хотя гости были лишь вчера вечером.
— Слуги, привезенные с Гваделупы, работают четко, как часы, — сказал Николя, — тем более что в вопросах чистоты Жюли отличалась непреклонностью. К утру все следовало вычистить и расставить по местам. От вечернего пиршества не должно остаться ни следа.
— Досадно однако. Беспорядок имеет массу преимуществ, ибо дает богатую пищу для наблюдений.
— Тем не менее нам есть из чего делать выводы. Насколько мне известно, званые вечера в этом доме никогда не затягивались дольше часа ночи. Уборка занимала часа два. Иначе говоря, в эти часы — полагаю, слуги это подтвердят — госпожа Ластерье не звала на помощь. А ведь она вполне могла это сделать даже в кровати, потянув за шнурок, звонок от которого выходит в кухню. Служанка бы немедленно примчалась на зов хозяйки.
— Полезные сведения, — согласился Бурдо. — Если, конечно, не предполагать, что она потеряла сознание и не смогла позвать на помощь.
В иное время смена ролей изрядно позабавила бы Николя, но сейчас она его раздражала, равно как и его дурацкий маскарад. Впрочем, он признавал, что выводы инспектора, сообразительного и обладавшего огромным опытом, почти всегда были верны.
— Какой позор, — прошептал Николя, — они оставили лежать тело Жюли, даже не приставив к нему охрану!
Бурдо издал невнятное ворчание.
Войдя в спальню, они едва не задохнулись от тошнотворного запаха. Плотные занавески не пропускали света, и в комнате царил кромешный мрак. Отправившись на поиски огня, Бурдо вскоре принес горящую свечу и с ее помощью зажег свечи в спальне. Неверный свет озарил альков. Жюли де Ластерье, в ночной рубашке, лежала на кровати, разведя в стороны согнутые в коленях ноги. Смерть настигла ее, когда она подносила руки к груди. Голова с разметавшимися по подушке огненными волосами откинулась назад, рот широко открыт, словно из него все еще рвался предсмертный крик. Грудь заливали желтоватые рвотные массы со сгустками крови; рвотные капли забрызгали простыни и ковер. Выкатившиеся из орбит глаза подернулись белесой пленкой. При виде столь жуткой сцены, постановщиком которой явилась сама смерть, Николя ощутил боль, мгновенно ставшую нестерпимой от захлестнувших его воспоминаний. Мысль о том, что сейчас он должен исполнять свой долг, с трудом вытеснила все иные мысли. Собрав в кулак всю свою волю, он внушил себе, что лежащее перед ним тело несчастной никогда не принадлежало любимой им женщине, он взял расследование в собственные руки. В который раз он убедился, что, когда речь заходила о деле, то меланхолия, свойственная его чувствительной натуре, быстро уступала место рассудочной решительности. Сейчас, когда на карте стояла его собственная судьба, он вновь обрел присущее ему хладнокровие.