Николя взмахом руки остановил Бурдо.
— Нет, вы поедете без меня; пусть тайна остается тайной.
Приветственно помахав рукой папаше Мари, Николя спустился вниз и увидел ожидавший его экипаж. Снег повалил стеной; сверкающие хлопья падали на землю, где, смешавшись с темной грязью, быстро превращались в чавкающую снежную кашу, брызгами разлетавшуюся из-под ног прохожих. Его карета проехала мимо черной стаи служителей Фемиды, трусивших в сторону Шатле и Дворца правосудия. Люди в судейских мантиях с брыжами, зажав под мышками сумки с документами и подбирая полы, смешно скользили по ледяному крошеву, стараясь опередить преследовавшую их толпу жалобщиков, чьи вопли достигали последних этажей домов. Там и сям дюжие малые, всегда готовые подзаработать, несли, усадив на плечи, испуганных горожанок, дабы те не промочили ноги на улицах, превратившихся в сплошное грязевое болото. Работник, тащивший на спине огромное овальное зеркало, поскользнулся и чуть не упал; в полированной поверхности зеркала Николя увидел отражение везущей его кареты.
Потребовалось совсем мало времени, чтобы расследование вновь захватило его целиком. Дело настолько усложнилось, что стало невозможно рассматривать каждую его деталь в отдельности. Все сплелось в густую сеть, сотканную преступлением и недомолвками. Что ожидает их на дне Сены — если ожидает вообще? Что означает полученное им вычурное и жеманное письмо? Выражают ли витиеватые фразы истинные — последние — чувства, кои питала к нему его возлюбленная, или же… Он не осмелился сформулировать пришедшее ему на ум дерзкое предположение. А неизвестный советчик Казимира? Почему негр, столь красноречиво отвечавший на остальные вопросы, упорно, невзирая на риск навлечь на себя подозрения, ведущие прямиком на эшафот, молчал, когда его спрашивали об этом человеке?
Когда Николя прибыл на улицу Нев-Сент-Огюстен, его, как обычно, немедленно провели в кабинет начальника полиции, Сартин писал. В камине бушевало адское пламя: магистрату, как всегда, было холодно. Поглощенный процессом письма, он не сразу поднял голову, дабы обозреть вошедшего. Николя отметил, что утро, давно вступившее в свои права, видимо, выдалось хлопотным, и Сартину пришлось отказаться от обычного представления париков. Он пожалел, что ему не хватило времени приобрести для своего начальника новый экземпляр, один из тех великолепных париков, промелькнувших перед ним в лондонской лавке, где он, к сожалению, не мог задержаться. Тут он почувствовал на себе пристальный взор.
— Сударь, — произнес Сартин, — мы вами довольны, но еще более мы довольны, что вы вернулись живым и невредимым; полагаю также, вы сумели оценить, насколько сложно быть причастным к государственным тайнам. Однако вы, кажется, о чем-то задумались?
Начальник говорил совершенно спокойно, в голосе не слышалось ни грана сарказма, а временами даже проскальзывали ласковые нотки.
— Честно говоря, сударь, — ответил Николя, — я сожалею о том, что в Лондоне мне всего лишь на минутку удалось заскочить в лавку с париками, и дела короля не оставили мне времени выбрать экспонат для вашей коллекции.
Генерал-лейтенант насмешливо сощурился.
— Слуга покорный, сударь! Сама мысль о вашей заботливости уже переполняет меня признательностью. Дайте мне адрес, и наш посол исполнит ваше желание.
— Увы, дела, о которых вы упомянули…
— Не оставили вам времени даже головы поднять. Шевалье д'Эон отыщет эту лавку. Расскажите мне лучше о ваших приключениях, и по порядку.
Сартин демонстрировал столь приятное расположение духа, что Николя отважился придать своему рассказу несвойственную сухому отчету живость, пробуждающую у слушателя неподдельный интерес. Он умел находить слова для изложения любых событий, и его талант рассказчика стал краеугольным камнем его карьеры, начавшейся в 1761 году в малых апартаментах Версаля, где он держал речь перед королем и маркизой де Помпадур. Совершенствуя свое мастерство рассказчика, он всегда помнил о первом своем выступлении, получившем одобрение короля, с тех пор именовавшего его не иначе как «наш дорогой Ранрей». Возможно, рассказчик зародился в нем еще в детстве, в родной Бретани, в долгие вечера, проведенные им на кухне, где он внимал старому сказителю, который, устроившись у огня, развлекал своими сказками слушателей, успевших подкрепиться бретонскими гречневыми блинами и доброй порцией сидра. Сартин слушал внимательно и терпеливо, упершись подбородком в кулак.