— Разумеется! Хотя, надо сказать, в тот вечер, который вы имеете в виду, большинство гостей оказались мне незнакомы.
— Все или большинство? — уточнил Бурдо.
— Там присутствовало четверо молодых людей, с достойными лицами, пришедших вместе со швейцарским гражданином, господином Фридрихом фон Мальво, очень милым молодым человеком.
— Не расскажете ли вы нам об этом человеке поподробнее? Что вы можете о нем сказать?
Вот уж несколько минут Бурдо пытался привлечь внимание Николя, и тот наконец вспомнил, что в его обязанности входит записывать и вопросы, и ответы. Дабы не вызвать подозрений, комиссару следовало безупречно сыграть свою роль.
— Замечательный молодой человек, — продолжал Бальбастр, — уроженец кантона Вале. Он совершает путешествие по Европе. Он великолепно рисует и недурно играет на пианино, интересуется ботаникой и намерен составить гербарий растений из разных уголков Европы.
— Как вы с ним познакомились?
— На балу в Опере. Он нечаянно толкнул меня, а потом искренне и не без изящества принес свои извинения, проявив при этом глубокие познания моих сочинений…
— Значит, он знал о вас?
— А почему бы и нет? Во всяком случае, мы познакомились. Желая послушать его игру на фортепьяно, я пригласил его к себе на музыкальный вечер. На этом вечере я представил его Жюли де Ластерье. Это случилось две или три недели назад.
Николя протянул Бурдо крошечную записочку, и тот, пробежав ее взглядом, засунул ее в карман.
— Полагаю, сударь, вы не приглашаете к себе людей, которых вы презираете?
— Никогда, — усмехнулся Бальбастр. — С меня достаточно, что иногда приходится с ними раскланиваться.
— Однако, мэтр, я почему-то уверен, что вы не раз приглашали к себе на вечера комиссара Ле Флока. Несколько десятков раз за пятнадцать лет вашего знакомства. Однажды он даже играл у вас на гобое, любимом инструменте в его родной провинции. Не стану скрывать от вас, сударь, в ваших словах кроются некоторые противоречия, из-за которых все ваши показания оказываются под сомнением. Презирать, отворачиваться, клеветать, недооценивать — все эти поступки прекрасно согласуются между собой, но вот приглашать к себе несколько десятков раз — это уже странно, разве нет?
Бальбастр, словно его внезапно пронзил царивший в святилище холод, быстро направился к литой жаровне, наполненной красноватыми угольями.
— Господин инспектор, сейчас я вам все расскажу. Хотя не знаю, могу ли я… должен ли я… и какому риску я себя подвергаю…
В один миг органист утратил всю свою надменность; озираясь по сторонам, словно затравленное животное, он направил лорнет на ступеньки ведущей на хоры лестницы, а сам стал отступать вдоль корпуса органа, как будто хотел слиться с темнотой, царившей в глубине хоров.
— Если говорить честно, — пробормотал он, — я лично не имею ничего против господина Ле Флока, что и доказал, не раз приглашая его к себе. Быть может, я несколько ревновал к его молодости, не ставшей для него помехой в сникании стольких почестей. Но никакой злобы. А год назад я получил приказ сверху, с очень высокого верху, представить его госпоже де Ластерье.
— Кто дал вам такой приказ?
— Клянусь жизнью, я не могу этого сказать.
Органист полностью растворился во мраке.
— Тем не менее, — продолжал Бурдо, — вы выдвинули против господина Ле Флока серьезные обвинения.
Из тьмы, куда скрылся Бальбастр, раздался возмущенный голос:
— Вам так кажется, я ни в чем его не обвинял! Я лишь сообщил чистую правду, изложил события так, как они и происходили. Каждый подтвердит, что у них с госпожой Ластерье вышла размолвка. Он был так зол, что, покидая комнату, толкнул меня и опрокинул стакан прямо на мой шелковый камзол, и тот теперь безвозвратно испорчен. Настоящий сумасшедший, я не преувеличиваю.
— А дальше?
— А дальше, скажу вам честно, сам я его больше не видел. Это господин фон Мальво, вернувшись из кухни, куда он ходил за бутылкой вина, сообщил мне, что господин Ле Флок снова в доме и колдует на кухне над блюдами. Когда же он заметил, что его застали за этим занятием, он немедленно ретировался.
— Кто еще может подтвердить слова этого Мальво?
— Я не знаю.
— А что думаете лично вы о причине смерти госпожи Ластерье?
— Я стараюсь об этом не думать, ибо не знаю истинных ее причин.
— А если бы я вам сказал, что речь идет об убийстве, что бы вы мне ответили?
— То же самое, сударь. Я никого не хочу обвинять, я лишь желаю, чтобы восторжествовала истина и свершилось правосудие.