Николя показалось, что его сентиментальное вступление растрогало Моранда, и тот заколебался. Памфлетист долго мял треуголку, однако гордыня взяла верх.
— Я хочу подвергнуть их публичному наказанию! Я выставлю их на суд общественного мнения! О, вы не знаете, что такое английский суд! Беранже и его приставы попали в лапы здешних судейских и теперь сидят под замком на Боу-стрит. Я раздавлю этих мерзких гадюк, приплывших с континента, а вместе с ними и весь гадюшник, именуемый версальским двором! А вас я приглашаю воспользоваться моим гостеприимством, дабы вы по справедливости оценили мой вкус.
С тяжелым сердцем Николя отвесил ему поклон и вышел из часовни. Холодный воздух взбодрил его, и он решил пойти куда глаза глядят и взять экипаж, только когда устанет. Как и предсказывал Эон, охваченный неукротимой ненавистью памфлетист не уступил. Но, может, он сумел хотя бы поколебать его позиции? Поглощенный своими мыслями, он с размаху налетел на женщину в ярком алом платье и короткой накидке из кроличьего меха. Она воскликнула по-французски.
— Ох, ну, иди же ко мне, красавчик! Наконец-то мне попался не урод!
Внезапно на ее размалеванном лице появилось выражение крайнего удивления.
— Глазам своим не верю: это же господин Николя! Вот уж кого я в последнюю очередь ожидала встретить в Лондоне! Ты помнишь, кто я? Помнишь Президентшу, подругу Сатин, из заведения «Коронованный дельфин»?
Под толстым слоем белил и красок он наконец узнал девицу, работавшую некогда в галантном доме на улице Сент-Оноре.
— Разумеется, узнал! Что ты тут делаешь, красавица?
— Воспользовавшись тем, что наши страны заключили мир, я в 1770-м перебралась за Ла Манш. Француженки тут пользуются большим спросом. Ты можешь повстречать целые толпы наших соотечественниц из веселых заведений. Здесь все проще, да и полиция не сует нос тебе в задницу. Местные пивнушки служат нам будуаром, их задние комнатушки — альковами. Никто ни от кого не прячется, списки девочек свободно ходят по рукам. В списках указаны адреса и самые пикантные подробности об их росте, фигуре, ну, и о талантах, что их прославили. А с прибытием новой партии девочек списочек обновляется.
И она заговорщически ему подмигнула.
— Значит, местная полиция кажется тебе более снисходительной, — усмехнулся Николя.
— Разумеется, она не лучше, но от нее проще откупиться, конечно, если речь не идет о баньос. А флики, знаешь ли, они повсюду одинаковы. Прости, Николя.
— Я не обижаюсь. А что это за баньос?
— Такие специальные места, где устраивают галантные вечеринки. Содержательницы этих помещений не терпят шума и скандалов. Впрочем, те, кто пытается обижать девочек, имеют большие неприятности.
— Так ты счастлива в Лондоне?
— О! Я скучаю по Парижу, но здесь всегда есть работа для неленивых девочек. Я потихоньку коплю денежки, чтобы вернуться в предместье Сен-Марсель и открыть собственную лавочку; я пока еще в цене, но ведь мне уже немало лет. А как дела у Сатин?
— Хорошо. Она унаследовала место Полетты.
— О-ля-ля, вот это новость! Очаровательная Сатин на месте мамаши-сводницы! Никогда бы не подумала. А вы с ней все еще крутите шуры-муры?
Николя не ответил.
— Да что я спрашиваю, — продолжала она, — вы ж связаны с ней по жизни. А как дела у твоего сына?
— Моего сына?
— Ну да, у малыша Луи. Вылитый твой портрет. Уж этого ты не можешь отрицать.
Николя ощутил, как ледяная волна захлестнула его с головой, и он, чтобы не упасть от ее натиска, прислонился к стене. Кровь отхлынула от лица, и он так побледнел, что это заметила даже Президентша.
— Ох! Ну, не дура ли я? А все мой длинный язык! Да ты белый, словно покойник. Вот незадача, и кто меня за язык тянул? Ты же ничего не знаешь! Ах, я старая ослица… Она ж приказывала мне молчать. Я смылась в Англию, и она решила, что больше никогда меня не увидит.
Сорвавшись с места, Николя быстро зашагал вперед, и через несколько мгновений ошеломленная девица осталась далеко позади. Он шел, не разбирая дороги, и лихорадочно соображал. Когда в 1761 году Сатин сообщила ему о ребенке, он с тревогой спросил, не его ли это малыш. Он прекрасно об этом помнил, ее ответ по-прежнему звучал у него в ушах: «Ты очень осторожный, Николя. Я все подсчитала. К тому времени мы с тобой давно не встречались». Он поверил ей на слово, а ее смущение отнес на счет застенчивости и стыдливости. Он вел себя как последний дурак. В следующее мгновение он принялся убеждать себя, что этого не может быть, что Президентша все выдумала или просто пересказала очередные сплетни: пансионерки веселых домов всегда любили почесать языки. Когда он вернется в Париж, он прояснит эту новую загадку, а пока надо выбросить ее из головы.