— Юноша, а если они еще не успели разбежаться, таких профессоров, как Иерихон Быченко, в нашем городе раз-два и обчелся, а тех, кому бежать треба, — процентов девяносто пять. И когда до табели о рангах дошло, у них в душе взыграло: ну как вернется спокойная сытая жизнь? Того даже не понимают, что дармовых леденцов на всех не хватит, и так тридцать лет как гусеницы жили, на будущее наедались, а теперь крути не крути, но либо сдохнем все, либо работать придется.
— Но чем Павел мог институту мешать? Аспирантам диссертации за деньги писал? Так и раньше это было. Что-то иное? Но что?
— А я спринтер что ли, чтоб за одни сутки все тебе выведать? На твоем месте я бы отправился в институт, ведь если Павел из него вышел, то для поисков остается весь мир, а если нет — всего одно пятиэтажное здание.
— Принял к сведению вашу наимудрейшую мысль, — вздохнул Ершов. — Но сначала я все же с родственниками его договорю.
Однако первым, с кем в тот день встретился Ершов, оказался одетый в штатское инспектор городского уголовного розыска Переднее Константин Игоревич. Невзрачный, с щеточкой жидких желтых усиков на верхней губе, он не походил на грозного полицейского детектива. В прихожей Ершова Переднее долго сморкался, суетливо стягивал с себя полушубок, застенчиво тер подошвы вылинявших ботинок о коврик.
— Чем могу служить? — спросил после паузы Ершов, жестом приглашая милиционера в комнату.
— Я, видите ли, узнал, что вы занимаетесь исчезновением Павла Муханова.
— А нельзя? Я же не работаю, гонорар не беру, я частным, личным образом помогаю своим друзьям.
— Что вы, что вы… — Переднее представлял собой само добродушие. — Хотя знали бы вы, как мы теперь пристально следим за вами. Вы ведь вот так частно, лично заинтересуетесь чем-нибудь, просто вроде в шутку, а потом, тоже как бы в шутку, завотделом горкома снотворными отравится, мэр в отставку подаст…
— Я-то здесь причем? — скорчив удивленную гримасу, изумился Ершов.
Инспектор изобразил на лице такую радужную улыбку, что оно стало походить на большой блин.
— Что вы, что вы, это тоже шутка, коллега. В этом деле, да и в целом, наши интересы сходятся. Побольше бы таких, как вы. Я просил бы вас, если что-то узнаете, звонить мне. Вот телефон.
— Ас чего бы это уголовный розыск начал заниматься исчезновениями? Вы же не участковый какой-нибудь, или тот, уж и не знаю, кто у вас там сейчас, тот, который мелочевкой занимается. Вы же угро, вам убийство какое-нибудь подавай.
— Одежонку нашли его, всю в крови.
— Где?
— В мусорном баке.
— Где в баке?
— От дома его невдалеке.
— Всю?
— Пальто и шапки нет, да время такое, что удивительно, как остальное не растащили. Посмотреть хотите?
— Идет. А кроме пальто, одежда вся на месте?
— От пиджака до исподнего.
Погода на улице стояла такая, словно не декабрь был, а вокруг лежала не Россия — так было сыро, склизко, туманно. Переднее сразу же зашмыгал и ежеминутно стал тереть смятым в комок платком покрасневший у ноздрей нос.
Мусорный бак располагался метрах в двадцати от дома Му ханова, у начала дорожки, ведущей от улицы к подъездам.
— И как в нем приметили что-то? — удивился Ершов.
Бак представлял собой высокий зеленый металлический ящик.
— Лучшие друзья милиции помогли, — неожиданно сипло ответил Переднее и похлопал себя по горлу. — Бабули… Хотите зайти к нам и вещи посмотреть?
— Нет. А обратите внимание, такие же баки и у самого дома, и у соседних зданий тоже.
— Ну? — выдохнул инспектор.
— Этот бак единственный, — Ершов щелкнул пальцами, — у проезжей части.
— То есть?
— Сейчас вы наверняка пойдете к Вере?
— Да.
— Значит, я к ней вечерком загляну. Пока.
Ершов подмигнул, резко развернулся и покинул трущего нос милиционера.
Следующими, кого посетил Ершов, были мать и сестра Павла. Квартира их походила на операционную, столь чинна, строга и чиста, как будто в ней и не жили, а лишь наводили порядок. Сестра же Павла оказалась кудрявой хохотушкой, которая словно не понимала Ершова. Любой его вопрос о Павле она быстро переводила на своего ребенка, своего мужа, свою коммерцию и рассказывала о них, рассказывала, рассказывала, она была просто пьяна своей жизнью, своим счастьем, а что-либо, связанное с Павлом, находилось за чертою ее интересов, не заслуживало слов и внимания. Ершов с облегчением вздохнул, когда появилась мать Павла и присоединилась к беседе.
Анастасия Муханова была молодящейся женщиной с заплетенными в косу, крашенными в черный цвет волосами, с подведенными серыми глазами, энергичным ртом и крупным тяжелым носом. На вопрос Ершова о Павле она ответила следующее: