Мы проходим еще две улицы. Огни десятков крошечных костров пронзают тьму, но незадолго до того, как мы пересекаем последний перекресток, группа солдат Общества заворачивает за угол.
Я бросаю тележку и ныряю в невероятно маленький промежуток между домами. Мирабель врезается в меня сзади. Пространство слишком узкое, чтобы считаться переулком, и ее бешеное сердце бьется у моей груди. Ее горячее дыхание задевает мою шею. Мои руки прижимаются к кирпичам по обе стороны от ее лица, она зажмуривается, впиваясь ногтями в раствор.
— Тот дом, — говорит один из солдат, а остальные бормочут в ответ. Каждый мускул в моем теле напрягается, и я сжимаю кулак. Без боя нас не возьмут. Я смотрю на вход в переулок в поисках малиновых плащей и лиц в масках, но в нескольких домах от меня хлопает дверь, и женщина кричит.
— Где королевичи? — кричат они ей. — Ваш сосед доложил о фигурах в капюшонах, ходящих посреди ночи. И кулон с геральдической лилией вылетел из вашего заднего окна.
— Ложь! — воет она. — Я ничего не слышала! Я такое не видела!
Солдаты продолжают кричать, и женщина вопит, а потом их шаги стучат по улице.
Я выглядываю, женщина сидит на пороге, всхлипывая, держась за дверную раму.
Лицо покрывает холодный пот, ноги подрагивают. Я хочу пойти к ней, забрать ее и сказать ей, как мне жаль. Я знал, что Теневое Общество будет охотиться за Людовиком и моими сестрами, но я не знал, что это будет включать в себя выбивание дверей и обращение к невиновным людям. Сколько человек страдает вместо нас?
Мирабель нежно касается моего плеча. Ее темные глаза смотрят на меня, и она натягивает мой плащ. Я беру тележку и следую за ней последний квартал до улицы Темпл. Но тут еще одна волна ужаса сбивает меня с ног, как только мы входим в лагерь. Вонь экскрементов и немытых тел настолько сильна, что мне приходится стиснуть зубы, чтобы не заткнуть рот, а несколько ветхих укрытий — всего лишь груды гнилого дерева и осыпающегося камня. Большинство людей лежат, растянувшись в сточных канавах, в их рваной одежде видны изможденные ребра и тонкие как кости конечности.
Условия слишком убогие для крыс, не говоря уже о людях.
Как мог отец быть таким бессердечным и невидящим? Как он мог позволить людям жить в таком убожестве? Но затем приходит более отрезвляющая мысль: я едва ли лучше. Я был доволен тем, что прятался во дворце, устраивал ад и жалел себя, вместо того, чтобы думать о том, что могло происходить за воротами. Я бастард, но я гораздо более привилегирован, чем некоторые.
— Я-я не знал, — я медленно поворачиваюсь по кругу, к горлу подступает тошнота.
— Поначалу это сложно понять, — Мирабель ободряюще улыбается мне и тащит меня по улице. Мы сворачиваем к куче горящих поддонов в центре дороги — кажется, это центр активности. Старики греют руки над огнем, а женщины средних лет сушат промокшие нижние юбки. Группа девочек-подростков готовит на палочках непонятные куски мяса.
Я чувствую их взгляды на нас — особенно на тележке.
— Мы пришли помочь, — говорит Мирабель, вынимая банку и держа ее в воздухе. — Мы принесли тоник от голода и другие лечебные средства, — без тени колебаний она поворачивается к ближайшему мужчине, откупоривает бутылку водянистого зеленого тоника от голода и предлагает ему ложку.
Он склоняется и нюхает. А потом медленно подносит ложку к губам. Люди ерзают, а он глотает. Их мышцы напряжены, словно они — коты, готовые к прыжку.
Мужчина чмокает губами и вздыхает. Слезы текут по его лицу, прорезая каналы сквозь грязь.
— Это действительно тоник от голода.
Это все, что нужно. Ветхие лачуги стонут, и к нам спешат десятки людей, как термиты из деревянных конструкций.
— Готовься, — Мирабель сует мне в правую руку пузырек с сиропом от кашля, а в левую — с тоником от голода.
— Я не знаю, как…
— Это просто. Просто помоги им.
В следующее мгновение нас окружает толпа. Люди носятся вокруг нас, как бушующая река, и я с трудом удерживаю голову над течением. Тысячи разных рук хватаются за меня; сто голосов умоляют. Ночь морозная, но я внезапно весь в поту.
С чего мне вообще начать?
Я широко раскрытыми глазами смотрю на Мирабель, и это зрелище заставляет меня остановиться. Толпа толкается, кричит и машет вокруг нее, но ее лицо безмятежно. Ее руки уверенные, когда она наклоняется вперед, чтобы предложить покрытому грязью ребенку ложку тоника от голода. Она поворачивается к ним по одному, лаская их щеки и беря их за протянутые руки. Она такая хрупкая, что должна затеряться в суматохе многолюдной улицы, но горит ярче их всех. Свеча пылает в темноте.