Но Грис?
— Как ты мог? — кричу я. Он стоит с опущенными плечами и жалким выражением лица, а я дрожу от ярости. Я хочу вырвать его лживые глаза из черепа. Я хочу повесить его.
Предатель. Предатель. Предатель. Мое сердцебиение ревет это слово.
— Они мертвы! Ты убил их! — я вскакиваю на ноги и с криком бросаюсь, сжимаю горло Гриса, но боль пронзает мою щеку. Белая вспышка и извивающиеся столбы огня танцуют перед глазами, когда я падаю на покрытую пеплом землю. Дыхание вылетает с шумом, пульс стучит в висках. Когда мой взгляд проясняется, Фернанд стоит надо мной, потрясая кулаком. Мать и Лесаж присоединяются к нему, презрительно усмехаясь, за ними следуют Маргарита и, наконец, Грис.
Я знала, что остальные погибли, но я доверяла ему. Нуждалась в нем. Он пообещал в этот раз выбрать меня.
— Почему? — слово искажено во рту, наполненном кровью. Я провожу языком по зубам и плюю в сторону. Щеки Гриса бледнеют. — Ответь мне! — кричу я. Напряжение слишком велико, и я сворачиваюсь на хрупкой траве.
— Дофин был там, в магазине, — говорит Грис. — Я, конечно, улавливал слухи — Ла Ви объединяет простолюдинов и дворянство — и я знал, что ты работаешь с этим бастардом, но я сказал себе, что Мира никогда не присоединится к дофину. Она поклялась мне, что только лечит. Люди распространяют ложные слухи. Но он был там. Помогал тебе!
Я вспоминаю ту ночь. Как Грис застыл на пороге и резко ушел. Я думала, он был ранен, потому что его не пугал так сильно план мамы уничтожить посевы. А меня отвлекли новости, и я даже не подумала, что он мог заметить и узнать Людовика, хоть он был без наряда. Но, конечно, он узнал.
— И ты не дал мне объяснить и решил, что десяткам людей нужно умереть?
— Так не должно было произойти, — лепечет он. Слезы собираются в его глазах, он смотрит на горящие поля. — Ты и простые жители не должны были пострадать. Только королевичи.
— И ты поверил в это? — я с горечью смеюсь. — Мама лжет всем вокруг.
— Тихо! — она ударяет меня по порезу на виске, и мир расплывается и наклоняется — раскаленный огонь и угольный дым, их жуткие лица.
Маргарита опускается на корточки рядом со мной.
— Мои извинения, младшая сестра, — говорит она, но ее ухмылка совсем не виноватая. Она закрывает мне лицо влажной тканью, болезненно сладкой от эфира, и мои кости превращаются в лужи под моей кожей. Я не могу поднять руку, не могу даже кричать, когда она пробирается в мой лиф.
Когда она находит отцовский гримуар, она щелкает языком и бросает его в огонь.
— Больше его нет, — поет она. Затем она подхватывает меня под мышки и бросает в телегу, как мешок с зерном.
Я не чувствую ничего.
Боль не может достичь меня; разочарование не может меня коснуться. Все, что я чувствую, это пустота — пронзительная пустота там, где когда-то обитало мое сердце.
Грис предал меня.
Тележка едет вперед, и мы подпрыгиваем на ямах на дороге. Я пытаюсь поднять голову, но темные извивающиеся тени поглощают пейзаж. Я дрожу и потею. Задыхаюсь и стону. Все больше и больше погружаюсь в забвение.
Маргарита наклоняется ко мне и шепчет на ухо:
— Сладких снов, La Petite Voisin.
* * *
Я просыпаюсь не в темнице, а на перине. Это хуже. Шелковые простыни цепляются за меня, как щупальца, и я пинаю их, срываю с полог с крепежей. Я была бы рада оковам. Все, что угодно, кроме этих плюшевых подушек и роскошного постельного белья, которые означают, что я здесь. Что я одна из них.
Все во мне кипит, и меня тошнит за край кровати на хороший ковер. Вытерев рот рукавом, я озираюсь. Эбонитовый шкаф возвышается, как дозорный. Два стула с высокими спинками стоят, как часовые, по бокам от двери, готовой запереть меня внутри.
Я подбираюсь к краю кровати. Отчаяние расцветает с силой, а сердце кричит: «Уйти, уйти, уйти!».
Я должна найти Йоссе и оставшихся повстанцев — если хоть один из них выжил. Искаженные лица моих мертвых друзей поднимаются вокруг меня, и на ужасную секунду я представляю среди них Йоссе, воющего от боли, белки его глаз окрашены в зеленый цвет от огня.
Мои дрожащие руки не выдерживают, и я задыхаюсь в одеяло, хватаясь за грудь.
Нет, я не видела, как он горит. Он сбежал. И я ему нужна.
Я должна в это верить.
Светящиеся оконные стекла зовут меня, и я подбираю юбку. Может, мы на высоте четырех этажей, но при необходимости я могу спрыгнуть с валов. Я свешиваю ноги с кровати, но как только ступни касаются пола, они ускользают, как расплавленный свечной воск.
Проклятое успокоительное еще действует.
Я падаю на туалетный столик, как птенец, и чаша с водой обрушивается на мой череп. Одна из служанок матери просовывает голову в комнату.