Вернее, избегала. Осталось только потерпеть, а потом в один миг избавиться от раздражающего элемента в виде пушистого монстра. И тогда можно будет смело вернуться к гармоничному существованию.
Но для начала следует отыскать это чудовище, в котором наглости, похоже, больше чем зубов и детской шерсти.
‒ Эй, кыся… ‒ бормочу я сквозь зубы. – Куда ты удрал, маленький? Выходи, кыся…
«Драный» ‒ добавляю про себя и толкаю дверь в комнату.
Кошмарище!
На кровати, на моем чудесном одеяльце, ‒ аккуратно заправленном, ароматно пахнущем и радующем глазки светло-голубым оттенком, ‒ разлеглась черная клякса, на фоне которой светятся голубые глазищи.
‒ Уютненько у тебя, пупсенок, ‒ лениво сообщает Уголек и вытягивается черной колбасиной по моему бедному одеяльцу.
Удушу на фиг.
‒ Пошел… ‒ От возмущения начинаю задыхаться, а потому слова выговаривать получается лишь после третьей попытки. – Пошел… на… чао!
‒ Сколько нецензурщины в одной фразе. – Уголек выгибается, перекатывается на другой бок и сворачивается бубликом. – Мои пушистые ушки испуганно вянут.
‒ Свали. – Кидаю сумку на стул и присаживаюсь у шкафа, чтобы освободить для нее место на полке с другими. А ведь еще нужно рассчитать, чтобы размеры крайней сумки примерно соответствовали размерам аксессуара, находящегося на противоположной стороне полки, ради баланса внешнего вида. – Ты наверняка каждую помойку в этом городе обошел. Так что прекращай тереться о мое чистое белье.
‒ И как же я буду спать? – любопытствует Уголек, который, к слову, не двигается с места даже после моей эмоциональной речи.
‒ Только после купания. – Придирчиво смотрю на него через плечо. – И заходов – раз двести. Со щеткой и обстрелом мыльной водой.
‒ Эй, пупсенок, это шкурка такая черная, ‒ с заметной опасливостью предупреждает зверек. – А не кусковая грязь.
Но меня с намеченного пути уже не сбить. Тем более такими жалкими разъяснениями.
‒ Стоит проверить, ‒ злорадно хмыкаю я. ‒ А то вдруг ты всю сознательную жизнь заблуждался. Верил, что черный от макушки до лапочек, а на самом деле – полосатый. Или белый. Просто грязюка уже в шерсть въелась и коркой на кожу налипла. Вот мы ее возьмем и… отскоблим.
Видимо, выражение лица у меня очень маньячное, потому котенок медленно встает на лапы и топорщит шерсть, словно я уже вслух перечислила не меньше десятка инструментов, которыми можно что-нибудь «отскоблить».
‒ Купаться все равно придется. – Поворачиваюсь обратно к шкафу и осматриваю наборы отглаженного постельного белья. – Ты не ляжешь на чистое, пока не нырнешь в водичку с головой. – Моей спины касается прохладный ветерок, играется с локонами и проскальзывает по лопаткам. – Со мной не спорить, животное. Бесполезно. – Встаю и начинаю поворачиваться к постели. – А если будешь упрямиться, возьму тебя за шкирку и выкину в…
На моей кровати лежит гигантский лев с серебристой гривой.
Я удивлена? Весьма и безнадежно.
Но пока удивление оставляю на потом и начинаю просто люто визжать…
Глава 8. Лапки и буря
Если от моего дикого ора с крыши не вспорхнули птицы, то соседи синхронным прыжком уж точно поприветствовали макушками потолки.
Не помню, что заказывала на дом зоопарк, поэтому отскакиваю назад и лихо влетаю спиной в открытый шкаф. Пока я истеричным калачиком барахтаюсь на стопках выглаженного постельного белья, в комнату врывается София Мякишева.
Со скалкой.
Заметьте, мы с ней даже мыслим в одном направлении!
‒ Что такое?! – кричит мамуля и наудачу тычет скалкой во все стороны. – Что стряслось?! Зачем ты в шкаф забралась?
‒ Там! – Я изображаю ногами работу велосипедных педалей и с трудом вываливаюсь из шкафа. – Там!
Странно, что мне вообще приходится что-то объяснять. Ведь дикий зверь прямо перед ней.
‒ Там! – Подскакиваю к мамуле, выхватываю у нее скалку и направляю на…
‒ Миу.
С кровати на нас таращится голубоглазая запредельная мимишность с оттопыренными ушками. Две сотни килограммов ужасающей мощи в одно мгновение превратились обратно в малюсенького черного пушистика.