‒ Так, значит, болтать ты все же умеешь? – мрачно заключаю я, очень жалея, что у меня изъяли оружие массового раскатывания теста. Из хитрого котейки получился бы замечательный черный блинчик. – И почему тогда ни слова не сказал ни при шефе моем, ни при мамуле?
‒ А это и правда твоя матушка? – Уголек издает нечто вроде присвиста. – Всерьез думал, что сестра. Очень…
‒ Слова выбирай, ‒ предупреждаю я.
‒ Очень красивая дама, ‒ завершает он фразу. – И милая. Ты не в нее, пупсенок.
‒ То есть я жуткая и грубая?
‒ Вот именно. Ты прям в пупочек зришь, пупсенок. – Котенок с довольным видом щурится. – Так как насчет заботы и внимания?
‒ А что насчет оплеух и пинка? – копируя его тон, выдвигаю я предложение. – Прошлый вопрос не снят. Почему ты не произнес ни слова, а изображал кота? Я вот отчего-то уверена, что ты ни фига не кот.
‒ Я не кот, ‒ легко соглашается Уголек. – Я уникально чудесный и восхитительный кот. И насчет болталок. Люди с предубеждением относятся к тому, что не в состоянии осознать и с ходу принять. Вряд ли ты бы хотела, чтобы у твоей мамы сломалась психика.
‒ А мою психику не жалко?
‒ Твоя аура уникальна. Ты – сильная личность.
‒ Это ты мне польстить в обмен на жилплощадь пытаешься? – с подозрением спрашиваю я. – И что это за львиный облик? Ты меня сожрать планируешь? Говори сразу о своих намерениях. Я хочу приготовиться.
‒ Приготовиться? Собираешься себя посолить и поперчить? Или… ‒ Уголек обнажает клычки, и от этого кажется, что он проказливо усмехается. – Хочешь обмазаться ароматными маслами?
‒ Чего? – не на шутку теряюсь. Даже мысли начинают путаться.
Такое смутное чувство, будто я веду беседу не с маленьким котенком, а с… не знаю даже…
С парнем?
С таким субъектом, не особо обремененным излишними нравственными комплексами.
‒ И зачем лев? – с каждой секундой мрачнея все больше, повторяю я вопрос.
‒ Это для того, чтобы наши отношения стали более доверительными, ‒ мурлычет Уголек. ‒ Хотел, так сказать, всего себя показать.
Вылупляюсь на него, будто на мутировавший микроб, который некогда обосновался под крышкой толчка и теперь вылез на свет обозначить свое присутствие.
‒ А тебе понравился тот облик? – Меня обдувает легким бризом, и гадостный котенок, на мгновение окутав себя мягким белым светом, вдруг вновь обращается львом. – Мне остаться в нем?
Сдерживаюсь, чтобы не выдать серию из звонких визгов. Понимаю, конечно, что передо мной по-прежнему тот самый черный проныра Уголек. Но это не меняет того факта, что орать хочется чисто на автомате.
‒ Ты… ‒ сиплю и задыхаюсь от возмущения. – Ты… Холера!
‒ Вообще-то скромный перевертыш, но за магнетическую фантазию мерси.
Лев облизывается. Я психую.
Почти.
‒ Ты мне кровать поломаешь. – Дрожа то ли от страха, то ли от нервозности, я до боли выпрямляю спину и тыкаю пальцем в сторону пола. – Немедленно спускайся!
‒ Тебе не угодишь. – Уголек лениво сбрасывает сначала задние лапы, потом сдает задом всей тушей. У меня возникают вполне объективные опасения насчет сохранности моего зеркала, приютившегося в углу комнаты.
Этот хмырь устраивает хаос прямо в моей собственной комнате. Катастрофа на минималках.
‒ Естественно! – всплескиваю руками и неосознанно отступаю к двери, потому что мне чудится, что лев занимает половину комнаты. – Я не в себе. Живу себе тихонечко, никого не трогаю, и тут внезапно такая феерия! Нельзя просто прийти и сказать «Здравствуй, пупсенок, я твой дельфин»!
‒ То есть тебе дельфины нравятся?
Едва сдерживаю тяжелый вздох. Мой гость или не улавливает сути моих словесных излияний, или попросту не хочет их улавливать.
Издевается, в общем.
‒ Ты… ‒ Поднимаю взгляд и теряю челюсть.
На моей постели барахтается дельфин.
‒ Так лучше? – любопытствует эта неконтролируемая пародия на животное.
Тут дверь комнаты распахивается. И на наши скромные посиделки врывается мой любимый папуля.
Папуля смотрит на дельфина. Дельфин смотрит на папулю.