В результате у нас выходит благоухающий ванилью котенок. Мокрый и слегка издерганный, но относительно бодрый.
‒ Думал, будет хуже, ‒ сообщает мне Уголек и приподнимает голову, чтобы позволить мне посильнее укутать его в полотенце.
‒ Обижаешь. Я профессионал, ‒ ворчу, а сама едва не лопаюсь от гордости за себя – такую умничку, золотце и мастера на все руки. – А теперь выйди. ‒ Отпираю замок и приоткрываю дверь. ‒ Моя очередь отмокать.
‒ Погляди на меня, пупсенок. – Уголек вертит головой, на которой еще остается встопорщенный шерстяной хохолок. – Я только-только уютно устроился. Ты меня полотенцем укутала, утрамбовала, на тумбочку водрузила. А что теперь? Выгоняешь? Дай хоть в себя прийти после водяной пытки.
С сомнением смотрю в эти ясные и честные глаза.
‒ Растрогал. Прямо до слез, ‒ позволяю я себе толики иронии. – Хорошо, фиг с тобой. Но сиди тут, на тумбе, и не шевелись. И не подглядывай!
‒ Обижаешь, ‒ откликается Уголек и вцепляется взглядом в мои пальцы, застывшие на молнии платья сбоку. – У меня аскетичный образ мышления.
‒ Ну-ну.
Переворачиваю его, плененного внутри плотного тканевого комка, мордой в стену. Быстро перебегаю ближе к ванне и тяну на себя громадное махровое полотенце. Несколько мгновений и с десяток неловких движений, и я, наконец, избавляюсь от одежды. Удерживаю вокруг себя полотенце, проскальзываю за шторку ванны и резво прыгаю в пенную роскошь горячей водички.
Красота!
Давно надо было себе такой релакс устроить.
За шторкой тишина, поэтому я, погруженная в соблюдение системности выверенных долговременной практикой водных процедур, на время забываю, что нахожусь в ванной комнате отнюдь не в гордом одиночестве. Как раз занимаюсь волосами, помывка которых требует от меня целую серию гимнастических излишков, как вдруг шторка, служащая мощной непробиваемой защитой, внезапно отодвигается в сторону, и надо мной нависает темная фигура.
Машинально прижимаю к себе пенные горы и испуганно запрокидываю голову.
Парень.
Рядом с ванной.
Парень рядом со мной.
Абсолютно голый, если не считать белого полотенца вокруг бедер. Правда ему приходится придерживать эту скромную тряпочку, потому что та явно не справляется с богатством образов, которые, по своей функциональной обязанности, должна скрывать.
А то, что не спрятано от глаз, можно обсуждать часами. Тело у парня – огонь. Из разряда «спортзал ваш раскачаю разом и тренажеры разметаю вмиг». Ростиком тоже не обделен, да и черты лица точеные и безумно красивые. Глаза – отдельная песня. Они ярко голубые, а где-то глубоко внутри, будто в самом оттенке, переливаются и искрятся. А еще волосы – стоящие торчком бледно-голубые локоны, а за ушами – ниспадающие до плеч.
Произведение сумасшедшего искусства.
Это, понятное дело, здорово, да и глаза такой красоте вполне могут порадоваться. Но…
Что это за ходячая реклама парфюмерии? И как этот индивид забрался в мою ванную комнату?!
Открываю рот, чтобы поступить согласно своим функциональным девичьим установкам и результативно повизжать. Но не успеваю.
Незнакомец встряхивает надо мной каким-то белоснежным кусочком ткани.
‒ Так, значит, предпочитаешь не кружево, а все же классику, пупсенок?
Глава 12. Плотоядность и горячка
Где-то я уже это слышала. И про кружево. И про классику.
И про пупсенка.
О нет, нет, нет. Мотаю головой, шлепая по шее и плечам мокрыми волосами, накрепко зажмуриваюсь, а затем опасливо приоткрываю один глаз. Однако образ парня вместе с самим парнем никуда не пропадает. Открывание второго глаза тоже ни к чему хорошему не приводит.
‒ У… Уголек? – спрашиваю я шепотом.
‒ Да, пупсенок? – немедленно откликается эта ожившая скульптура эстетического сюра.
Быть не может! Уголек и в людей превращаться умеет?!