‒ Ты… ты… ах, ты… ‒ Слов нет. Остается только жгучее желание делать пиф-паф пулеметной очередью.
‒ Отлично выкрутились, да, пупсенок?
Уголек не просто сияет счастьем, он им лучится. И, к слову, он продолжает пребывать в облике парня. А еще с моего угла обзора мне открывается прекрасный вид на то, что должно находиться в скромной категории «сокровенное». Вот светлые локоны с переливами голубого, торчащие на затылке, кусочек мощной шеи, а вот идет линия позвоночника, обрамленная рельефными мышцами спины, и, наконец, гвоздь программы: выпирающие луноликие половинки – вид сверху.
Хоть прямо сейчас рисуй.
‒ Чего?! – Я просто вне себя. Цепляюсь за шторку, словно та сумеет поддержать меня, если откажут ноги. – Спятил?
‒ Но ведь сработало. – Уголек, хитро подмигнув, кивает на полотенце. – Теперь сможешь и сама дотянуться.
‒ Ах ты…
Дверь ванной комнаты внезапно слетает с петель под воздействием какой-то сокрушительной внешней силы. От неожиданности поскальзываюсь, присаживаюсь на длинный выступающий край ванны за шторкой и миг спустя скатываюсь обратно в пену. Кашляя, выныриваю, а заодно выплескиваю на пол еще немного воды. И как раз застаю окончание вопля моего папули: «До-о-о-о-о-ч-а-а-а-а!!!».
Все логично. Любимый папуля примчался на визг дочери и попутно снес массивную дверь. Обыденность и быт в маленькой дружной семье.
При падении я случайно утянула за собой и край шторки, и часть ее налипла мне на спину, укрыла колени и занырнула уголочком в пенные глубины.
‒ Я в порядке, ‒ заверяю папулю и прислушиваюсь к собственному телу, чтобы убедиться, что не вру. Слегка побаливают ушибленные ягодицы, а в остальном все и правда в норме. – Просто соскользнула, когда за полотенцем тянулась. Не подходи!
Адам Мякишев послушно останавливается на середине помещения.
‒ Сумеешь подняться? Может, позвать Софу?
‒ Не надо звать маму.
‒ Тебе ведь нужно помочь выпутаться из шторки? Давай все же позову…
Голос папули затихает. И я даже, предположительно, знаю, в чем дело. Мое колено вот уже пару секунд упирается в прохладную гладкую светло-серую шкуру живого млекопитающего.
Опустим подробности и перейдем сразу к сути.
В моей ванне дельфин.
Половина существа свешивается с одного края, вторая – с другого. Хвост торчит снаружи, голова погружена в воду. Знатно, наверное, папуля удивился, когда, приблизившись, увидел торчащий из-под шторки дельфиний хвост.
Слышу, как Адам Мякишев, тихонечко икнув, выходит наружу, и тут же толкаю Уголька коленом. Он, конечно, неплохо сориентировался, когда папуля дверь вынес. Не знаю, как бы я объясняла присутствие обнаженного парня в нашей ванной комнате.
Но дельфин?! Дельфин?!! Дельфин!!! И даже не опять, а снова. Неужели не мог выбрать для превращения что-нибудь более реалистичное?!
Уголек-дельфин выныривает из воды и слегка толкает меня в подбородок вытянутым носом.
‒ У нас что, дельфин в ванне?! – Папуля вновь влетает в помещение. Видимо, ему требуется срочно переосмыслить увиденное.
‒ Что у вас творится? – обеспокоенно кричит из комнаты мамуля.
‒ Ничего. Все под контролем, ‒ отзываюсь я.
И это отчасти правда. По крайней мере, в ванне у меня теперь сидит не большущая недорыбина, а черный котенок стандартных размеров.
‒ А где рыба? – обалдело спрашивает Адам и начинает озираться по сторонам, будто веря, что искомый дельфин сейчас вывалится из настенного шкафа или выпорхнет из ароматизатора.
‒ М-м-м, в океанах. – Поплотнее заворачиваюсь в шторку и приподнимаю согнутую в колене ногу повыше над водой. На выпирающей выпуклости коленной чашечки лежит, свесив лапки, мокрый черный комок. – И в морях.
‒ А… большая рыбина? – неуверенно уточняет папуля. – Только что тут была. Как тогда, в твоей комнате…
Выглядываю из-за шторки и мотаю головой.