В апартаментах боярина ад-Дина Богдан прежде бывал лишь единожды, и то буквально несколько минут, вместе с Багом. Тогда дом пустовал, был выстужен, выморожен безлюдьем и бедой.
Теперь на дверях не было пломб, которые пришлось бы сначала срывать, а потом восстанавливать; замок незачем было вскрывать специальной человекоохранительной отмычкой... Уже на лестничной площадке ощущалось, что за дверью - жизнь, и покой, и уют; то ли изнутри неуловимо пахло стряпнёю, то ли какие-то дольки внутреннего света сочились... не понять. Просто тогда, летом, здесь было угрюмо, а нынче - ладно.
Богдан позвонил, и вскорости дверь ему открыл сухой, сутулящийся человек средних лет в простом, но теплом, на подкладке, домашнем халате; Богдан с некоторой заминкой узнал известного ему доселе лишь по фотографиям боярина ад-Дина - так тот исхудал и ссохся. И пожалуй, постарел. Его смуглая от природы кожа не поблекла, но стала из коричневой - едва ли не бурой. И лишь глаза светились, выдавая потаенное, тихое счастье.
- Э-э... - сказал Богдан, чуть растерявшись. Поправил очки. - Добрый вечер... Преждерожденный ад-Дин, если не ошибаюсь...
- Нет, не ошибаетесь, - немного невнятно проговорил недавний страдалец. - Но вот вы...
- Милый,-напевно раздалось откуда-то из бездны,- это, вероятно, ко мне.
- А, так это вас ждет Катарина, - проговорил ад-Дин, и голос его потеплел. - Проходите, преждерожденный Богдан Рухович. Жена меня предупреждала, я вспомнил.
Богдан пошел вслед за боярином; тот, не говоря более ни слова, шаркая мягкими, расшитыми золотой нитью туфлями с сильно загнутыми кверху носками, повел его поперек обширной прихожей, - мимо шкапов и полок с книгами и с курительными трубками, мимо низких столиков с "Керуленами", на полу подле коих сверкали узорочьем седалищные подушки...
Они пришли; как раз в этой комнате, как помнил Богдан - единственной, в обстановке коей имелись хоть какие-то признаки существования на свете женского племени, летом среди баночек и скляночек с косметикой обнаружилась видеокамера, позволившая выявить злоумного Козюлькина. Ныне следы существования в мире женщин изрядно возросли - и посреди оных следов царила сама женщина; в тонком, но вполне воздержанном, без вольностей, халате с многочисленными кисточками на полах и на поясе, на солнечного цвета тахте уютно возлежала с книгою, подпирая голову рукой, заботливая и самоотверженная Катарина Шипйгусева.
- Здравствуйте, Богдан Рухович, - сказала она, отрываясь от чтения.
- Добрый вечер...
- Вы не замерзли в дороге? Хотите чаю? Или, может, кофею? В это время года постоянно хочется в спячку, правда? Все время темно... Милый, сделай нам кофею, - не дожидаясь ответа Богдана, сказала она. - Мне с молочком. А вам, Богдан, с молочком? С сахарком?
Богдан не сразу нашелся что ответить, а потом стало уж поздно - боярин Гийас ад-Дин мягко, чуть снисходительно улыбнулся, быстро кивнул несколько раз и, повернувшись, безропотно пошаркал еще дальше в глубину жилища. Глаза его по-прежнему лучились счастьем.
"А вполне ли его вылечили?" - встревоженно подумал Богдан.
- Присаживайтесь, что же вы...
Богдан аккуратно присел в стоящее у тахты кресло.
- До сих пор мне ни разу не удавалось вот так вот спокойно пожить дома, - чуть потянувшись, напевно произнесла Катарина. - Не было счастья, да несчастье помогло... Это русская поговорка такая.
- Я знаю,- ответил Богдан.
- А, ну конечно... Когда я увидела, как он ослабел и исхудал, я сказала себе: все, вздорная девчонка, хватит. Ближе, чем Гийас, у тебя нет человека; хотя бы пару седмиц ты должна посвятить исключительно ему и его здоровью. Дом, тепло, уют, нежная забота любящей жены... думаю, мы переоформим брак с временного на постоянный, в конце концов, мне тоже нужно гнездышко. Хотя, честно сказать, это все так непривычно... Все вдвоем, вдвоем, в четырех стенах... Вас мне просто Бог послал, Богдан. Это такая пого... а, ну да.
"Пожалуй, не стану ничего рассказывать Багу",- подумал Богдан.
- Правда, мне еще одна мысль пришла в голову, - доверительно поведала Шипйгусева, чуть понизив голос. - Думаю, ни один работник средств всенародного оповещения не имел, не имеет и уже никогда не будет иметь возможности столь близко и столь постоянно наблюдать процесс выздоровления человека, который был пиявками доведен до крайности. Он ведь едва не умер, Гийас... Едва-едва.
Из коридора послышалось приближающееся мелодичное позвякивание и постукивание, и через несколько мгновений в комнату вырулил, катя перед собою изящный лаковый сервировочный столик с тебризскими кофейными пиалами, молочником и прочими принадлежностями неторопливого времяпрепровождения, выздоравливающий соборный боярин Гийас ад-Дин. Костистые, худые коричневые ладони чуть ерзали по ручкам столика; эта простая работа была явно непривычна хозяину апартаментов, но явно доставляла ему удовольствие. Соборный боярин вплотную подвел екающий колесиками столик к дивану, на коем возлежала Катарина, и принялся аккуратно разливать кофей в пиалы. Пальцы его немного дрожали, но он старался донельзя и не пролил ни капли.
- Спасибо, милый, - сказала Катарина, - ты такой славный... Спасибо.
- Ну что ты, - подал голос Гийас и сызнова слегка улыбнулся.
- До чего же хорошо, что ты поправился!
"Вот как надо программировать людей,- подумал Богдан. - Ни один суд не придерется. И пиявок ни малейших отнюдь не надо..."
- Да, мне это тоже нравится, - согласился ад-Дин, и по этой реплике Богдан с некоей толикой удивления понял, что соборный боярин, похоже, все же здоров и не утратил ни чувства собственного достоинства, ни чувства юмора.
- Простите, преждерожденная Катарина, - решительно проговорил сановник. - Я очень благодарен вашему драгоценному супругу и вам за радушие и гостеприимство, но я бы все же хотел постепенно перейти к цели моего визита.
- Переходите, - ласково пропела Катарина, и Богдан сам не заметил, как блюдце, на коем стояла изящная пиала с благоуханным кофеем, оказалось у него в руке. - Но подкрепить свои силы вам никто не может помешать. Я права, милый?