В просторной и светлой гостиной (три широких, с резными рамами окна, стекла коих легкими узорами украсил по углам морозец, выходили в сад, где торчали зимние голые деревья) царил накрытый стол. Было очень тепло, если не сказать - жарко, от большой изразцовой печи. Фамильная шашка Крюков в богатых вызолоченных ножнах и с внушительными шелковыми кистями красовалась на стенном ковре.
К приходу гостей готовились: посреди стола, в окружении простых и полезных для желудка закусок громоздились высокой горкой блины, на одном углу сверкал пыхтящий электросамовар; ровными рядами выстроились тарелки, вилки, ложки, палочки - все, что душеньке угодно; на другом углу примостилась длинная бутылка "Козацкой особливо ядреной" - бутылка была выполнена в виде стоящего навытяжку козака, из фуражки коего вынималась стеклянная, плотно пригнанная пробка. И никаких сластей.
"Так вот отчего хозяин медлил выйти к гостям!" - внутренне улыбнулся Баг, делая следом за Стасей шаг в горницу: пока та любовалась деревянным свидетелем Тохтамыша, Крюк-старший, заметивший ее черно-белый халат, успел убрать со стола все то, что так или иначе не соответствовало трауру, легко превратив угощение в обычную трапезу.
Леопольд Степанович простучал каблуками по навощенному паркету к столу и отодвинул стул; приглашающе взмахнул рукой Стасе; та, вполголоса пробормотав "спасибо", скользнула на предложенное место, улыбнулась и взялась за лежавшую справа на отдельном блюдце подогретую влажную салфетку.
- А вот сейчас чайку горяченького...- засуетилась у самовара Матвея Онисимовна. Кипяток, дав пар, поспешил в чашки.- Небось замерзли?
Крюк-старший между тем неторопливо перекрестился на висящую в красном углу горницы икону и протянул руку к бутылке "Козацкой особливо ядреной". Ногтем поддел пробку, глянул коротко на Бага из-под седых бровей и, получив в ответ утвердительный взгляд, наполнил две чарки - свою и Багову.
Стася, благодарно приняв из рук Матвеи Онисимовны чашку, поднесла ее к губам.
- Со свиданьицем. - Леопольд Степанович поднял свою чарку. - Завсегда приятно видеть друзей нашего хлопчика. - Гулко чокнувшись с Багом, поспешившим поднять свою чарку навстречу, оправил усы и, пробормотав вполголоса "Будьмо!", опрокинул "козацкую" в рот. С чувством глубокого удовлетворения крякнул, вытер усы и подцепил вилкой тонкий пластик розоватого сала. - Угощайтесь, стало быть, без стеснения. Сальце домашнее. Прошу, прошу!
Баг загрузил на тарелку блин и, положив на него тушеных баклажанов с кабачками, принялся сворачивать блин в трубочку. "Козацкая особливо ядреная" приятно, почти как эрготоу, согрела пищевод и легко, радостно проникла в желудок.
"И впрямь особливая, - промелькнула мысль, - градусов в шестьдесят".
Блин с овощами оказался удивительно вкусен. Стася вгрызлась в ватрушку - в самую простую, с творогом. Матвея Онисимовна смотрела на нее с умилением, подпершись кулачком и помешивая ложечкой чай: вот ведь какая бледненькая да худенькая, читалось в ее взоре, совсем в трауре истомилась бедная девочка.
Крюк-старший между тем снова завладел бутылкой и, уж не спрашивая Бага даже глазами, наполнил чарки. В его движениях Баг все больше чувствовал сильное внутреннее напряжение.
- Спасибо, что навестили нас. - Старый козак сызнова поднял чарку.
- А что, - спросил Баг, прожевав и берясь за свою, - младший ваш заходит ли? Не надо ли помочь вам чем?
- Что вы, драгоценноуважаемый Лобо! - махнула рукой Матвея Онисимовна. - Кажную седмицу он у нас цельный отчий день проводит. Наш Валерочка такой хороший, заботливый... Совсем как Максимушка... - Она быстро промокнула передником глаза. - Нам все помогают, добродушествуют. Вот вечор Гнат-то, у его дом по леву руку, так угля нам привез: себе вез, мол, и вам прихватил. Да у нас же и так угля полно! А вот же какой Гнат, заботится, спасибо ему. Да и власти тоже...
- Сам Возбухай Ковбаса несколько разов наезжал,- степенно закусывая, прогудел Крюк-старший. - Важный такой стал. Градоначальник. Мы-то его вовсе огольцом помним. Трижды он со Сверловска свово к материным родичам на летний роздых приезжал...
- Четырежды, - мягонько поправила Матвея Онисимовна. Крюк сверкнул очами из-под бровей:
- Трижды!
- Как скажешь, отец, - Крюк скупо, но удовлетворенно улыбнулся в усы. - ...а только - четырежды.
Крюк крякнул, но больше спорить не стал.
- Приезжал... Найдем, грил, сына всенепременно...
В уголках глаз Матвеи Онисимовны влажно заблестели слезы.
- Ну, мать, ну... - неловко и грубовато пробормотал Крюк. - Найдется хлопец, куды ж он денется... - Голос его дрогнул; похоже, старый козак сам с трудом скрывал свое не умягчаемое временем горе. - Так вот, стал быть... Спрашивал градоначальник, не надо ли чего...- Он поглядел на жену.- А чего нам? Хорошо живем. Ладно.- Шевельнул чаркой.- За всех хороших людей.
- За всех хороших людей, - повторил за ним Баг, поднося водку к губам.
- Драгоценноуважаемый Лобо... - Повинуясь еле заметному знаку Леопольда Степановича (увлеченный "особливо ядреной" Баг его и вовсе не углядел), Матвея Онисимовна достала откуда-то из-под стола большую, черного лака с красными фениксами на крышке, коробку папирос "Еч", специальных, с удлиненной гильзой, и поставила ее перед мужем. - Раз уж разговор-то зашел... глупо вас допытывать, вы ж и так, верно, ежели что, нам бы первым делом сказали... но... Про Максимку-то про нашего... ничего не слыхать?
- Увы! - Баг был бы рад сказать что-то другое.
- А то, понимаете... мы тут в газете читали...
- Газета правдивая, верная, - веско вставил Крюк, - "Небесной истиной" не зря называется.
- ...что, дескать, в Александрии-то недав-ноть такое дело было... Когда бояре-то соборные стали самоубиваться. Писали, что дело там темное какое-то, люди пропали, да и несколько человекоохранителей тоже... Вот как наш Максимушка...
"Вот оно! Писаки газетные, пачкуны... Наверняка эта Шипигусева, любимица Богдана, постаралась... Хорошая, хорошая - ага, как же!"
- Я вот чего спросить желаю. - Крюк-старший открыл коробку папирос и протянул ее Багу: угощайтесь. - Писали, будто люди эти как-то... закляты, что ль. Будто они сами уже ничего и сделать не могут, а лишь приказу чужому подчиняются. Навроде гипноза.