С другой стороны, вполне может быть, что и не померещилось матери. Приказ-то на подчинение отдан - к родственникам не ходить, к примеру, в Управление не соваться. А вот чтобы издали на дом родной смотреть - этого в приказе пожалуй что и не было. Не догадались, скорпионы. Не предусмотрели. Да и дело-то где было? В Александрии. Не в Мосыкэ. И Крюк - а он отцелюбивый, этот Крюк, Баг имел не один случай в том убедиться - запросто мог прийти к родному дому. Вполне вероятно. Теоретически.
Иными словами, у нас есть показания немолодой уже женщины, ничем совершенно не подкрепленные. Было бы глупо явиться в Мосыковское Управление внешней охраны с такими, с позволения сказать, фактами. То есть вполне можно было бы явиться, помахать пайцзой, и все тут же забегали бы... Но Баг привык все делать сам. Или хотя бы сам руководить тем, что надобно сделать.
А кроме того, Баг принимал в есауле личное участие... Это тоже немало значило. Поручать гнаться за младшим сослуживцем мосыковским сыскарям, лишь результатом озабоченным... Нет, не лежало сердце.
Однако же без помощников, да еще в обществе Стаси, идти по следу есаула в густонаселенной Мосыкэ представлялось Багу делом нерезультативным, потому он и позвонил уж по дороге в гостиницу домой, в Александрию, Артемию Чжугэ и попросил дасюэши завтра же отправить сюда первьм утренним воздухолетом трех студентов, на которых возлагал наибольшие надежды: Ивана Хамидуллина, Василия Казаринского и... Цао Чунь-лянь. Да-да, именно. Обязательно - Цао Чунь-лянь. Будет практическое занятие на местности, объяснил Баг Артемию. Тот лишь обрадовался такому повороту событий - "очень хорошо, кхэ, очень" - и одобрил выбор ланчжуна - "прекрасные ребята, лучшие", - однако же взял с него обещание, что прочим студентам из группы будет оказано сходное внимание и они также удостоятся практических занятий, кхэ-кхэ, на местности, но уже в Александрии. А чтобы не вызывать в группе ненужных разговоров, глава законоведческого отделения, предвосхитив просьбу Бага, взялся сам сообщить избранным студентам о том, что уже завтра поутру им надлежит явиться в такой-то номер гостиницы "Ойкумена", попросив их притом особо никому не говорить о предстоящей поездке. И тем самым избавил Бага от излишних объяснений, к которым, говоря по совести, честный человекоохранитель не был готов, потому что не успел еще ничего путного придумать.
Все устроилось наилучшим образом: в распоряжении Бага будут трое молодых способных людей, три пары быстрых ног и три пары острых, внимательных, свежих глаз, и с их помощью, глядишь, вдруг следок какой появится. С другой стороны, студенты пройдут весьма существенную для них практику в ходе настоящего, живого расследования. А Баг, поручив им рутинную работу, сможет, гуляя со Стасей по городу, спокойно обдумывать добытые ими сведения и взвешивать все "за" и "против". И что-нибудь обязательно придумает. По крайней мере, постарается.
...Позавтракав пораньше в гостиничной едальне, Баг и Стася изготовились к ожиданию студентов: Баг распорядился принести в его номер чайник жасминового чаю, они уже выпили по чашке, и честный человекоохранитель успел выкурить половину утренней сигары. Стася была оживлена более обычного: казалось, еще немного, и она, забыв про траур, сама побежит в город на поиски сына Матвеи Онисимовны. Ей очевидно не сиделось на месте, и лишь всем своим видом излучающий глубокое спокойствие Баг, неторопливо прикладывавшийся то к чашке, то к сигаре, удерживал ее в покойном кресле; впрочем, пару раз она все же прошлась по комнате - наискосок, из угла в угол - взглядывая на стенные часы и спрашивая: "Ну где же они, Баг? Где?" Баг поднял брови - всему свое время, нет повода для беспокойства, что ты бегаешь? - и тогда Стася уселась в кресло рядом и взяла наконец чашку с чаем, но все равно постукивала время от времени нервно по полированному подлокотнику длинными, ухоженными ногтями.
"Переживает... - со смутным чувством подумал Баг, глядя на нее. Милостивая Гуаньинь, а ведь когда-то и я так же бегал, не мог усидеть на месте... Надо будет днем ее отвлечь как-то. Вот как раз в Храм Тысячеликой Гуаньинь сходим..." Вдруг вспомнился Богдан с его поразительной способностью воспринять чужую беду как свою собственную, и Баг ощутил некое неудобство: чувство оформилось - ему было немного стыдно того, что сам он сидит, спокойный и холодный как статуя, сидит и просто ждет, хотя не в пример Стасе давно знает есаула Крюка и относится к нему с симпатией. Казалось бы, именно он должен с ума сходить, думая о судьбе своего единочаятеля, должен сгорать от нетерпения тотчас сделать что-нибудь, куда-то бежать, искать, рыть носом снег... Однако же он сидел себе, пил чай, курил и ждал. Ибо опыт деятельно-розыскных мероприятий приучил Бага к тому, что в суете пользы нет, а поддавшийся внезапному порыву чувств, пусть даже и очень верных и понятных, подчас из-за того упускает нечто значительное и даже главное, а подобные упущения плачевно сказываются на конечном результате. Тут уж нужно выбирать, что для тебя сущностнее, важнее чувствования или способная к разбору запутанных обстоятельств голова. Это как в фехтовании: разозлился - проиграл. Вот Богдан как-то умеет совмещать эти, казалось бы, несовместимые вещи. Так то - Богдан, он, может быть, вообще один такой...
- Стасенька,- улыбнулся Баг,- не волнуйся. Сейчас они уже придут.
Тут в дверь и постучали.
Стася моментально перестала барабанить по подлокотнику кресла, а Баг крикнул:
- Войдите!
На пороге появился Казаринский: толстой шерсти вязаная шапка в одной руке, дорожная сумка в другой, глаза радостно блестят, разлапистые уши красны с мороза; за ним - невозмутимый, выше Василия, Хамидуллин - вообще без шапки, с вышитой бисером небольшой торбочкой через плечо; последней в номер вошла Цао Чунь-лянь - в простом халате на меху и в теплой меховой же шапке. Почти такой же, как и у Бага.
Баг на мгновение замер, встретившись с Чунь-лянь глазами. Потом нарочито медленно загасил окурок в пепельнице - студенты выстроились в ряд, и поднялся на ноги - студенты слаженно поклонились.