- В той, где мешок с деньгами? - уточнил Богдан.
- Ну! - подтвердил Ковбаса.
- Да это же прямо аспиды какие-то!
- А я что говорю! Ну молись ты хоть на крокодила, хоть на печатный станок, где ляны шлепают, - но другим не мешай молиться на то, что им любо...
- Так почему делам о святотатствах ходу не даешь?
- А нету святотатств! Внутрь храмов чужих они вообще не заходят. А так - хулиганство разве что, или словесные оскорбления - пустяки! Ну, пяток прутняков от силы... Да и то - кому? Кто рисовал Анубиса? Кто на асфальте подле мечети в Коломенском нацарапал "Аллах - мудах"? Наверняка же не православный и не иудей... Только у хемунису да у баку свербит - все это знают, но за руку-то не поймать! И всех целокупно за шкирку взять нельзя - не за что, прости Господи, нет у нас понятия святотатственных конфессий, и быть не может. Под непристойные культы - не подпадает... Тоталитарную секту тоже не пришьешь нету состава такого преступления ни у тех, ни у других... Мы тут маемся, а сказать-то толком - нечего!
- А увещевать их пробовали?
- А как же! Я еще в первый свой срок и сам, и через помощников вразумить их пытался... да тогда же и понял, что они поперешные. Что ты их ни попроси - то они для-ради свободы своей наоборот сотворят...
- Тяжело, - качнул головою Богдан. Задумался. - Правовой тупик, что ли?
- Я же говорю - вот они у меня где! - И Ковбаса опять, словно убивая больно куснувшего комара, оглушительно треснул себя ладонью по загривку. Помолчал. - Вот мы стараемся, меры безопасности назавтра продумываем... А хорошо бы они друг друга, прости Господи, хоть разок как следует отметелили. И самим больно, и перед людьми позор. Все от них отвернутся окончательно, они и разбегутся.
- А если не разбегутся? - спросил Богдан. - Если, распри позабыв, придут сюда во главе народа, искренне возмущенного безобразием, да возьмут тебя за шкирку: почему допустил такое? И все их поддержат?
Ковбаса поглядел ему в лицо.
- То-то и оно... - тихо сказал он.
Цэдэлэ-гун,
6-й день двенадцатого месяца, средница,
вечер
Дворец Цэдэлэ1, или Цэдэлэ-гун, был выстроен в Мосыкэ в середине века специально для нужд деятелей изящной словесности - чтоб тем всегда было где вкусно откушать и по душам побеседовать, а то и собраться всем миром и обсудить какие-либо наболевшие эстетические вопросы. Он как нельзя лучше был приспособлен для этих целей, представляя собою огромное, тоже в стиле "Кааба в тундре", угловатое здание, внутри все, точно величавый древний пень, источенное коридорами, лестницами, маленькими и совсем маленькими помещениями с мягкими креслами вдоль стен, большим залом для фильмопоказов и собраний, несколькими буфетами и рестораном; дворец был даже соединен романтическим подземным ходом с расположенным на соседней улице мосыковским отделением Общества попечителей изящной словесности.
Здесь было где побыть и попить-покушать одному, здесь было где уединиться с другом для серьезной беседы или того либо иного сообразного увеселения, здесь было где собраться компанией, здесь было где повстречаться с читателями или попечителями...
Смолоду Богдану довелось однажды побывать в Цэдэлэ, и ему навсегда запомнилось то ощущение праздника и прикосновения к чему-то смутному, но великому и сверкающему, каковое наполнило его еще в дворцовых сенях. Стены сеней были сплошь залеплены афишами, возвещавшими о грядущих в близком будущем так называемых "мероприятиях" - торжественных заседаниях по случаю тех или иных кому-нибудь памятных дат, встречах со знаменитыми актерами, океанологами или, скажем, конструкторами пылесосов; такие встречи всегда начинались в зале собраний, а завершались неизменно в ресторане и буфетах; кто-то из великих литераторов блистательной плеяды первой половины века, славных не столько своими произведениями, сколько безграничным добродушно-язвительным остроумием (те, кто создавал взаправду великие произведения, здесь появлялись нечасто), в свое время даже пошутил: мероприятия оттого-то так и называются, что на них все участвующие в меру принимают... Тут был особый мир.
1 Первый иероглиф в его глагольном значении переводится как "входить", "вводить", второй означает "добродетель", третий - "веселье", "радость"; четвертый означает "дворец", "дворцовый комплекс".. Таким образом, название это можно перевести как "Дворец, где вводят (входят) в добродетельное веселье". Небезынтересным нюансом является, однако, то, что первый иероглиф в значении существительного значит "отхожее место", "свинарник", и, следовательно, то же самое сочетание иероглифов может быть понято как "Дворец свинских (сортирных) добродетелей и радостей". Переводчики далеки от мысли, что X. ван Зайчик имел в виду именно такую трактовку - но, стараясь быть максимально добросовестными, не могут не упомянуть об этом. В текстах ван Зайчика не бывает случайностей - во всяком случае, в иероглифике. Надо полагать, великий еврокитайский гуманист хотел подчеркнуть, что и тот, и иной перевод равно возможны - и конкретный выбор между вариантами зависит не от филологии, а исключительно от того, что реально происходит в Цэдэлэ.
Особенно Богдану запомнился один из буфетов, куда повалившие из верхнего зала после окончания первой части мероприятия преждерожденные буквально вынесли благоговейно затаившего дыхание одинокого юнца. Буфет был невелик; даже воздух его, казалось, был пропитан высокой духовностью и творческой свободой, и пожилая уже, но по-молодому миниатюрная поэтесса, каких-то пять минут назад голосом прозрачным и звонким, ровно бьющиеся одна о другую льдинки, вещавшая со сцены что-то главное, теперь хрипло и басисто кричала своим мужчинам: "Водки мне, водки!" - и мужчины наперегонки бежали к ней с полными стаканами... Это было упоительно. То, что именно в Мосыкэ, прославленной своими заводами по производству эрготоу, эта удивительная женщина хотела освежиться после выступления как раз довольно редким, исконно русским напитком, заставило поначалу обескураженного Богдана вновь сомлеть от благоговения и какого-то глубинного, невыразимого словами единения со светочами. Стены буфета были сплошь изрисованы - Богдану врезался в память шутливый автопортрет одного очень модного на ту пору карикатуриста-гокэ1; тот изобразил себя утрированно пухлым и полным, вместе со столь же полною супругою сидящим за столом, уставленным и заваленным пустыми бутылками из-под мосыковского, а кругом тянулась затейливо завитая надпись: "Как прекрасен отсюда вид на Мосыкэ!"