- Считаю своим долгом предупредить вас, преждерожденный Хаджипавлов, мягко проговорил Богдан, - что, согласившись побеседовать со мню, вы оказываете мне очень большую любезность. Я вам действительно благодарен. Если разговор наш вдруг покажется вам неприятным, вы вольны в любой момент встать и уйти.
- Провоцируете? - прищурился Хаджипавлов.- Чтобы уже через пять минут по всему Цэдэлэ все в один голос твердили, что я - вор? Вернее, что вор - я? Нет уж, не пройдет. Спрашивайте.
"Люди разные, - напомнил себе Богдан. - Разные... Но плохих - нет. Все хотят примерно одного и того же, хорошего хотят, только добиваются этого по-разному..."
- Еще раз спасибо, - ответил Богдан. - я всего лишь хотел подчеркнуть, что у меня нет ни малейших оснований и ни малейших полномочий настаивать на том, чтобы вы отвечали на мои вопросы. Мне бы хотелось, чтобы мы просто побеседовали, как два верных подданных, равно обеспокоенных возникшей моральной проблемой н стремящихся ее разрешить.
Хаджипавлов смолчал.
Впрочем, Богдан и не надеялся на установление единочаятельских отношений.
- Расскажите мне, пожалуйста, как вам пришла в голову идея вашего романа?
- Странно было бы, если б она не пришла,- немедленно, как по писаному, начал Хаджипавлов, и Богдан понял, что не он один во время подъема по лестнице продумывал ход беседы. - Должен же кто-то сказать слово правды. Великого ученого и подданного-героя, с неслыханным мужеством поставившего общечеловеческие интересы выше грязных интересов государства, могли бы совсем затравить. Долг порядочного человека - защитить его во что бы то ни стало.
- А у государства бывают негрязные интересы? - с неподдельным любопытством спросил Богдан.
- Нет, - отрезал Хаджипавлов. - Государство есть орудие господства меньшинства над большинством, и, чтобы оправдать свое господство, оно старается убедить людей, будто осуществляет свое господство в интересах всех. Но "все" это мерзкая абстракция, на самом деле никаких "всех" нет, есть только "каждый". Интересы личности должны быть превыше интересов какой угодно группы лиц. В том числе и такой большой, как население страны. Даже именно - чем больше группа, тем более низменны и оттого менее достойны уважения и удовлетворения ее интересы.
- Но тогда,- искренне удивился Богдан, - поскольку человечество является самой большой из всех возможных групп, его интересы должиы быть наименее уважаемы, я правильно понял? Почему же тогда у вас вызывает такой энтузиазм то, что кто-то поставил интересы государства, то есть меньшей группы, ниже интересов общечеловеческих, то есть большей группы? По-моему, вы сами себе протнвуречите.
- Общечеловеческие интересы - это не только интересы человечества, но и интересы каждого отдельного человека. В этом их ценность.
- Но ведь "каждый" - это тоже абстракция. Именно на уровне "каждых" различия в интересах особенно бьют в глаза. Вам не кажется, что одних "каждых" вы группируете в человечество, а других "каждых" выводите из него? Как если бы они, в силу своих отличий от тех "каждых", которые вам нравятся и с которыми вы единодушны, вовсе к человечеству не принадлежат и даже как бы не существуют? Грубо говоря, например, те, кто разделяет подчас действительно грязные интересы одного государства, для вас - не человечество, а те, кто разделяет интересы другого государства, подчас столь же грязные, - уже человечество, причем - все человечество?
- Вы для этой болтовни, извините, оторвали меня от друзей? - помедлив, спросил Хаджипавлов.
- Но у нас же, извините, не допрос, а вольная беседа. Мне действительно интересно.
- Я не буду отвечать на вопросы не по существу. Я слишком ценю свое время.
- Ну хорошо. - Богдан поправил очки.- На встрече с ведущими писателями мосыковских конфессий градоначальник Ковбаса прямо просил не касаться Крякутного. Насколько я помню его слова, он призвал писателей не участвовать в раздувании идейной шумихи вокруг судьбы ученого, и без того не сладкой, и не осложнять ему жизнь.
- Это было лицемерно замаскированное под доброту и человеколюбие беспрецедентное вторжение властей в свободу творчества.
- Но ведь речь действительно шла об интересах отдельного человека, Крякутного. О его дальнейшей судьбе, о его здоровье, о моральном климате вокруг...
- Интересы личности выше интересов общества, но творческая свобода и стремление к справедливости выше интересов личности.
- Иными словами, ваши личные интересы выше личных интересов кого бы то ни было еще?
- Прекратите демагогию!
- Хорошо. Простите. Я просто стараюсь понять.
- Вы чиновник, наймит режима, и вам никогда этого не понять.
Богдан вздохнул. "Плохих людей нет",- старательно напомнил он себе.
- Теперь вот какой вопрос: обращение Ковбасы как-то способствовало тому, что вы взялись за роман о Крякутном?
- Думаю, оно послужило одной из побудительных причин.
- То есть вы задумали роман сразу после встречи в управе?
- Н-не помню. Возможно. Или через несколько дней.
Впервые в голосе Хаджипавлова появилась нотка неуверенности. Недосказанности какой-то.
- Но это же очень важно! В сущности, выяснить точно, когда первая мысль произведения осенила каждого из вас, значило бы выяснить, кто прав в вашем споре!
- Да, вероятно. Но я не помню. Скорее всего, через несколько дней. А может, сразу... Не помню.
- Скажите, Эдуард Романович... Обращение Ковбасы действительно сыграло такую роль?
- Да,- решительно ответил Хаджипавлов. - Стерпеть подобный диктат невозможно.
- То есть вам сразу захотелось об этом написать, но вы в тот момент еще не знали как?
Хаджипавлов с отчетливым удивлением посмотрел Богдану в глаза.
- Вы довольно точно сформулировали мое тогдашнее состояние, - нехотя признал он.
- Когда же вы поняли, придумали, узнали, как именно вы его будете писать?
Хаджипавлов облизнул губы. Нервно сцепил и расцепил пальцы.
- Наверное, через несколько дней, - сказал он, но в речи его появилась некая торопливая невнятность. - Я очень напряженно думал... и сюжет сложился быстро.