- Вы не отметили, когда были написаны первые строки?
- Нет.
- А вы, часом, не на компьютере пишете?
- Писать на компьютере - удел графоманов, - гордо отчеканил Хаджипавлов.
- Жаль... Тогда речь могла бы идти просто о компьютерном преступлении, о проникновении через сеть... Как вы думаете, каким образом преждерожденный Кацумаха ухитрился украсть у вас сюжет, да еще с такой точностью? К вам кто-либо вламывался в дом? Или вы кому-то рассказывали о своем замысле?
- Представления не имею. Не вламывался и не рассказывал. Это ваше дело - разбираться, каким образом Кацумаха это сделал.
- Но ведь пока вы не обратились в суд - мы лишены всякой возможности начать действительно в этом разбираться.
- Я ни за что не обращусь в суд, потому что уверен: суд возьмет сторону Кацумахи,
- Почему?
- Потому что Кацумаха изобразил Крякутного так, как надо властям. Я же взял сторону человечества.
- Ага. Понял... Теперь вот давайте о чем поговорим. Творческая кухня литератора - это, конечно, темный лес. Откуда мысли и образы берутся - для меня это, честно говоря, всегда было божественной тайной. Но постарайтесь мне по возможности объяснить, как приходили вам в голову детали, которых не было и не могло быть в прессе? То есть именно то, что и является, по сути, вашей духовной собственностью и над чем так надругался Кацумаха, взяв, по вашим же словам, все придуманные вами ходы и перевернув все с ног на голову?
- Это... - Хаджипавлов запнулся и потом завершил очень гордо: - Это невозможно объяснить.
- Ну, понятно... Может быть, какой-то случайно услышанный разговор вас натолкнул или нежданная встреча...
Хаджипавлов несколько мгновений молчал, собираясь с мыслями, потом напряженно спросил:
- К чему вы клоните?
- Упаси Бог. Я просто спрашиваю.
- Все, что художник в период творческих раздумий видит, слышит, чувствует, - все претворяется в дело.
- Это-то понятно... Меня крайне интересует, что именно вы видели, слышали и чувствовали в ту пору... Главным образом - слышали.
Хаджипавлов опять помедлил.
- Я закурю,- чуть просительно произнес он.
- А как хотите,- простодушно ответил Богдан. - Вы тут хозяин. Я, правда, думал, у вас в гостиных не курят, только в специально отведенных местах...
- В исключительных случаях можно, - пробормотал Хаджипавлов, погрузив кончик прыгающей сигареты в огненный выплеск зажигалки; руки у него отчетливо дрожали. Он нервно затянулся несколько раз, потом спросил: - У нас ведь беседа, не так ли?
- Истинно так.
- В таком случае я позволю себе спросить: почему вас это интересует?
- Да в том-то и дело! - широко улыбнулся Богдан. - Несколько мелких преступников, доходивших по делу о пиявках, до сих пор в розыске. И вы в своем романе упоминаете такие детали, которые могли узнать только с их слов. Вот я и интересуюсь: не общались ли вы с ними, и если да, то где и как?
- Ч-черт, - с чувством проговорил Хаджипавлов после долгой, напряженной паузы. Сигарета трепетала в его пальцах, рассыпая в воздухе мелкие, частые дымные петельки. - Жена как в воду глядела... умоляла со всем этим не связываться...
- Очень интересно, - ободряюще кивнул Богдан. - Продолжайте, пожалуйста.
- Хорошо,- сказал Хаджипавлов. - В конце концов... Да. Дело было так. Я действительно по-всякому уже прикидывал возможности написать в пику Ковбасе роман о Крякутном, но не ведал, как к этому подступиться. А через пару дней после встречи в управе я ехал домой довольно поздно... отсюда, из Цэдэлэ. Мы тут слегка... выпивали, поэтому я был не на повозке, а так... подземкой... До дома от станции у меня рукой подать, минут семь. И вот на пути к дому мне показалось, будто за мной кто-то идет. Потом я понял, что не показалось. Не скажу, что мне это понравилось, но я не подал виду... наша улица в этот час совершенно пустынна. У самого входа в дом этот человек догнал меня и попросил пять минут беседы. Сказал, что знает меня как ведущего писателя конфессии баку, человека кристальной честности и твердых убеждений, и что только я способен донести до народа правду... это меня, как вы сами понимаете, сразу к нему расположило...
- Очень даже понимаю, - кивнул Богдан. - Это совершенно естественно.
- Правду, которую он не решается пытаться обнародовать сам, потому что его могут искалечить или даже убить, но мне сейчас ее расскажет... только мне одному... Больше ему рассчитывать не на кого... И затем, прямо на улице, на осеннем ветру, рассказал всю эту историю, которую я потом претворил в роман. Я ничего не выдумал. Немного неловко в этом признаваться, но я только создал текст, всю историю мне рассказал тот человек.
- Он назвался?
- Нет.
- Почему вы ему поверили?
- Потому что... знаете, потому что, честно говоря, именно что-то подобное и я рассчитывал услышать... и написать... Его рассказ был таким... сообразным!
- После этого разговора он сразу ушел?
- Да.
- Потом вы его не видели?
- Ни разу.
Богдан залез во внутренний карман своей неизменной ветровки и достал фотографии троих находящихся в розыске заклятых. Аккуратно выложил на подлокотник кресла перед Хаджипавловым.
- Среди этих подданных вы своего рассказчика не узнаете?
Хаджипавлов внимательно оглядел фотографии; взгляд его задержался на одной дольше, чем на предыдущих, потом все же пошел дальше. Потом вернулся.
- Вот этот человек, - проговорил он и показал на бесследно исчезнувшего летом милбрата лечебницы "Тысяча лет здоровья" Тимофея Кулябова, по совместительству - Игоревича заклятого на полное подчинение. И настойчиво, как-то просительно добавил, хотя Богдан это уже слышал: - Я видел его единожды в жизни.
Богдан тут же собрал фото и спрятал их обратно.
- Спасибо, драгоценный преждерожденный Хаджипавлов, вы оказали неоценимую помощь следствию.
- Теперь вы понимаете, почему я уверен, что Кацумаха каким-то образом украл у меня мой сюжет? Ведь знал все это лишь я один!
- Понимаю... Ну, вот и все. - Богдан улыбнулся и встал. - Совсем не больно, правда? Не сочтите за труд передать профессору Кова-Леви, что я вас не пытал... Идемте. Преждерожденный Кацумаха, верно, уж заждался.
Ленхотеп Феофилактович, пыхтя, уселся в угретое молодым коллегою кресло, свесил на колени обширный живот и усмехнулся, глядя на Богдана: