Градоначальник был радостен и возбужден донельзя.
- Наслышан о том, что с тобой приключилось, сводку мне еще днем переслали... Вот ведь ужас!.. Как чувствуешь себя? Голова цела, я вижу... А я знал! Я предупреждал, да только не слушали меня... Эти аспиды... - От оживления и какой-то едва уловимой неловкости он непрерывно говорил и при том ни единой фразы не мог довести до конца. - Ну, теперь им все! Теперь, после этакого срама, я их в бараний рог сверну. Да и народ меня поддержит. Поддержит, не сомневайся! Жди у себя в столице завтра-послезавтра доклад особый на сей счет, и попробуйте только на тормозах спустить дело... За вечер уж несколько выступлений было с просьбицею запретить обе секты, народ сам, раньше вас, все понял!
Почему-то Богдану вспомнилось, как он уходил вечером вторницы от соборного боярина Гийаса. Уходил и думал: "Плохих людей нет. Все хотят примерно одного, хорошего хотят. Только добиваются этого по-разному, потому что сами разные, так что не вдруг поймешь..."
Однако есть предел, за которым разное становится несообразным. И недопустимым.
На широком экране беззвучно мелькали уже знакомые Богдану картины омерзительной кладбищенской схватки. Сниматель не упустил-таки свет.
- Еч Возбухай, - негромко произнес Богдан, присаживаясь на ближний к градоначальнику краешек письменного стола, - пока Саха квартиру в Спасопесочном не снял, ты где укрывал заклятых?
Верно, с минуту градоначальник, сидевший к Богдану спиной в сладострастном старании не упустить ни единого столь милого его душе кадра, не шевелился. Его спина, его могучий затылок остались неподвижны - но неподвижность отдохновения после трудов праведных, неподвижность заслуженного праздника в какой-то миг неуловимо сменилась неподвижностью атлета, из последних сил держащего на плечах невообразимый вес. Неподвижностью еллинского атланта.
Потом Ковбаса обернулся.
Левая рука его слепо нащупала пульт управления телевизором, и огромный экран погас. Ечи остались в темноте; лишь с улицы в широкие окна кабинета размашисто скакали веселые, разноцветные отсветы реклам, полыхающих над магазинами и лавками Тверской.
И еще с минуту ечи молча смотрели друг другу в глаза.
- У себя на даче, - глухо ответил затем Возбухай.
- Заметил их, когда стариков навещал?
Градоначальник снова не отвечал очень долго. Потом наконец выговорил:
- Да.
Богдан умолк. Собственно, он узнал все, что хотел. Подробности, частности этого неслыханного деяния - не его, строго говоря, дело; его послали в Мосыкэ не за этим. Но ноги минфа будто приросли к затерянному в темноте ковру.
- Ты давно догадался?
- Нет. Час назад.
Возбухай помолчал, а потом сказал:
- Прости.
Богдан не ответил.
- Я не мог упустить такой случай, - проговорил тогда Возбухай. - Эти сквернавцы, болтуны и себялюбы... Не мог. А остальное... Завтра же, в крайнем случае послезавтра я взял бы Рябого и его шайку, нашел бы всех заклятых там же, на Спасопесочном, - и отправил к вам, в Александрию, лечиться... Они все нужны были мне только до сегодняшнего дня.
- Это я понимаю. Ты вот что мне скажи. Ты думаешь, теперь жизнь станет лучше?
- Да.
- Ты думаешь, если распадутся эти секты, люди, которые в них были, сделаются добрыми и славными?
- Да. Не сразу, но... станут.
- Еч, они были смешными, нелепыми, назойливыми... а станут озлобленными. Как всякий, кто лишился веры. Чья вера унижена и разрушена. Понимаешь?
Возбухай молчал, грузной черной тенью маяча на фоне полного прыгучих радуг окна.
- Они были, наверное, не очень-то приятными людьми, я согласен, мне тоже так показалось, а ведь я успел пообщаться с ними всего-то час-полтора... Но и к насилию, и к краже подтолкнул их ты. Эту черту они перешли потому, что не выдержали посланного тобой искушения... а обратного хода из-за черты чаще всего не бывает. Да, они могли бы выдержать, но не выдержали, и значит, сами виноваты - так, казалось бы, но... Но сказано: не вводи во искушение. Ты-то ведь тоже... Это же тебе тоже искушение было - встретить Крюка. И послал его кое-кто не нам чета... и ты тоже не выдержал. Тут вы одинаковы, еч Возбухай.
Из черной тишины раздался глубокий, порывистый вздох.
- Я понимаю, еч Богдан, - тяжко выговорил градоначальник. - Не трать слова. Я не мог иначе, они... таким, как они, не должно быть места в нашей стране. Не должно. Они мешают.
- Ты тех, с кем мы оба не согласны, сделал безвинными страдальцами, а того, с кем я всей душой,- преступником! Нельзя так! Нельзя!!
Ковбаса помолчал.
- Спасибо и на том, еч Богдан, - глухо сказала черная тень, и по тону Богдану почудилось, будто седогривый богатырь улыбнулся. - Но... Я просто выполнил свой долг. Как сумел. И готов отвечать, только... - Он запнулся. - Я готов отвечать, но пусть меня судят тайно. Иначе все пойдет насмарку. Еч, если все всплывет - к ним пуще потянутся. И к хемунису, и к баку. А уж чего тут напляшут варвары - и подумать страшно...
- Об этом раньше надо было думать!
Ковбаса не ответил. Слышно было, как он тяжело, с присвистом дышит.
- Еч, - вдруг сказал он тихонько и беспомощно, ровно малый ребенок. Обещай мне.
- Суд решит.
- Нет! Ты известный сановник, и к тому же, я знаю, к тебе прислушиваются и вовсе наверху... Говорят, если уж ты обещал - сделаешь. В лепешку расшибешься, но сделаешь. Потому, говорят, от тебя очень редко можно добиться обещаний. Вот обещай. Пусть суд - но пусть люди ничего не узнают. А если нет, тогда... - Возбухай опять запнулся, и вдруг похолодевшему от ледяного предчувствия Богдану в последний миг перед тем, как вновь зазвучал басистый, глухой голос Ковбасы, показалось, будто он вот-вот догадается, о чем дальше поведет речь градоначальник, он уж почти догадался; но голос зазвучал. Знаешь, еч, без моих признаний никто ничего не докажет. Останется только святотатственное хищение, учиненное баку, и безобразное насилие, учиненное хемунису. А я... Харакири всякие у нас не в ходу, но я и попроще придумаю... напьюсь вот и из окошка выпаду с девятого этажа. И все. И вообще никакого надо мной суда.
Темный, спокойный воздух кабинета будто вдруг стал наждачной пылью. Богдан задохнулся.
- Обещай, - повторил Ковбаса тихо. - Либо - либо. Я не могу, чтобы кончилось так... Если все, что я натворил, окажется безрезультатным, оно и впрямь станет просто преступлением. Его оправдывает лишь победа. Не отнимай ее у меня.